Александр Иванович Катков – поэт и переводчик

Александр Катков родился 27 июня 1950 года на хуторе Зайцево Курского района Ставропольского края. Окончив среднюю школу, он поступил и учился сначала в Пятигорском институте иностранных языков, затем продолжил учёбу в университете имени Карла Маркса в Лейпциге (Германия).

Об этих студенческих годах он вспоминал в одной из своих публикаций: «Меня учили литературе в Саксонской Академии наук (год её основания 1408-й), в Лейпциге, в стране Гете, Шиллера, Гейне, Гердерлинка, Борхерта и Манна, где учился радетель русского языка и государства Радищев...»

Защитил он дипломную работу на факультете германистики: «Как литератор все-таки знающий немецкую поэзию, защитивший в свое время в Лейпциге дипломную работу на тему «Немецкая эпиграмматическая лирика».

После окончания вуза работал переводчиком. Александр Иванович писал об этом периоде жизни: «В 1970-х годах я жил в Германии, работал переводчиком. Мне приходилось водить туристов по территории крупнейшего немецкого концлагеря Бухенвальд...»

Потом он преподавал немецкий язык и заведовал кафедрой иностранных языков в Кемеровском технологическом институте пищевой промышленности и Кемеровском государственном институте культуры. В последние годы работал специалистом по связям с общественностью в Доме литераторов Кузбасса. Кроме того, с 1998 года был членом редколлегии журнала «Огни Кузбасса».

Писал стихи, которые публиковал в таких газетах и журналах, как «Литературная Россия», «Москва», «Наш современник» (Москва), «Сибирские огни» (Новосибирск), «День и ночь» (Красноярск), «Южная звезда» (Ставрополь), «Барнаул», «Огни Кузбасса».

В 1992 году его приняли в Союз писателей России.

Автор книг стихов «Синие ставни» (1985), «Ветер славянства» (1990), «Чаша» (1992), «Путь на Итаку» (1993), «Сирень» (2005), «Россия, Моя Берегиня» (2010), «Вина». Осуществил перевод романа Я. Флеминга «Жить и дать умереть» (1992).

Участвовал в поэтических сборниках «Утро», «Мы – Притомье», «Чем удивительна земля» (Кемерово, 1990), «Дороже серебра и злата» (Кемерово, 1994), «Пять стихотворений о любви» (Кемерово, 1998), «На родине моей повыпали снега» (Кемерово, 1998), «Я помню чудное мгновенье» (Москва, 2001), «Поэзия» (Москва, 1989), «Площадь Пушкина» и «Собор стихов» (Кемерово, 2003).

Написал такие стихотворения о Великой Отечественной войне, как «22 июня» и «Тост-реквием». Последнее стало гимном фронтовиков.

«Творчество Александра Каткова пронизано философскими размышлениями о смысле жизни, предназначении человека. Тема любви к малой родине переплетается в его стихах с темой духовного единства любящих людей, затрагивает поэта и проблема сохранения чистоты русского языка», - отмечали исследователи его творчества.   

Талант поэта отмечен высокими творческими наградами. Он удостоен званий лауреата областной премии «Молодость Кузбасса» (1988), лауреата областной литературной премии «Образ» (2007), лауреата литературной премии имени И. Киселёва (г. Кемерово, 2009). Стал лауреатом премии журнала «Огни Кузбасса» (2010), лауреатом литературной премии имени В. Баянова (учреждена ОАО «Азот», 2014), лауреатом премии «Энергия творчества» (2008, 2016);

Известный кемеровский поэт Александр Иванович Катков ушёл от нас 8 февраля 2021 года.

По материалам Internet

 

Александр Катков: «Ложь не примем». Поэт – о войне, Победе, памяти и забвении (интервью к 70-летию Победы в Великой Отечественной войне)

«Парадоксально, но именно сегодня, когда мы готовимся к самому главному празднику – юбилею Победы – особенно остро встал вопрос об исторической памяти и забвении этой даты», – говорит поэт Александр Катков.

Правда о войне

– Александр Иванович, в этом году мы празднуем 70-летний юбилей Победы в Великой Отечественной войне. Какой образ рисуется в вашем воображении в первую очередь, когда мы о ней говорим?

– Пожалуй, нет в нашей стране семьи, которой бы эта кровопролитная война не коснулась. У меня, например, воевали отец и два его брата. Младший брат, Александр, погиб в 1941 году под Москвой. В его честь назвали меня. Второй папин брат, Фёдор, дошёл до Праги. Папа был радистом, он часто вспоминал, как они с товарищами оказывались засыпанными в окопах, но живыми.

Я человек, казалось бы, невоевавший, но знаю жуткую правду об этой войне. В 1970-х годах я жил в Германии, работал переводчиком. Мне приходилось водить туристов по территории крупнейшего немецкого концлагеря Бухенвальд.

Изо дня в день я показывал крематорий с человеческим пеплом и стол с желобками, принадлежавший жене коменданта концлагеря Ильзе Кох. На нём она делала операции заключённым: снимала с них кожу, из которой затем делали портсигары и абажуры для ламп. Я показывал туристам камеры пыток, в которых сохранились груды одежды. Во время таких экскурсий мне казалось, что я тоже вижу лицо войны. Поэтому мне понятно, почему мой отец, как и другие ветераны, был таким немногословным и не любил говорить о войне.

– Как вы думаете, в нас, спустя 70 лет, сохранилась историческая память? Что с ней произойдёт, например, через 20-30 лет, когда не останется живых свидетелей Великой Отечественной войны?

– В канун 70-летия Великой Победы как никогда остро встал вопрос об исторической памяти, о забвении или незабвении этого великого праздника. То, что творится сейчас в Европе, не поддаётся никакому логическому осмыслению. Подвиг советских солдат, освободивших Европу от нацистского безумия, вдруг подвергается забвению.

Горше всего наблюдать ситуацию в Украине, где вычёркивается всё, что связано с Великой Отечественной войной, где идёт героизация бандеровцев, по сути, тех же фашистов. Сегодня нам нужно суметь выстоять, выдержать весь этот шквал лжи о войне, которую хотят навязать подрастающему поколению, потому что через 20-30 лет, когда уйдут фронтовики, которых, к сожалению, уже и сегодня осталось не так много, останутся дети, воспитанные в совершенно других нравственных понятиях. Поэтому нужно именно сейчас оставить ребятишкам память и правду о войне.

Если мы этого не сделаем, мы можем исчезнуть как нация. Мы станем Иванами, не помнящими родства. Ведь не зря ещё давным-давно говорили, что если ты выстрелишь в прошлое из ружья, то будущее выстрелит в тебя из пушки. Я заметил, что сегодня у школьников вырос интерес к теме войны и к литературе. Его нужно всячески поддерживать. Я сравниваю сегодняшнее время с перестройкой, когда открылись все шлюзы. Тогда детей сложно было вообще чем-либо заинтересовать.

Они сидели с оловянными глазами и думали только о появившемся на наших экранах «Терминаторе» и других американских блокбастерах. Им было не до того, что пережили их деды. Эта апатия длилась лет пять-шесть точно, но потом наступило пресыщение. И сегодняшние школьники уже с огромным интересом слушают о войне.

Мы, писатели, часто приходим в школы. В том числе устраиваем встречи на военные темы. На них приглашаем и ветеранов. Так ребятишки нас не отпускают, у них уйма вопросов всегда. Например, им было очень интересно услышать о блокадном дневнике девочки Тани Савичевой. Он, кстати, есть в Интернете.

Поэтому уверен, что школьники, услышав о его существовании, обязательно его найдут и прочитают. Мне горько оттого, что, несмотря на то, что приближается такой великий праздник, война практически не освещается на центральном ТВ. И это происходит не первый год.

За два дня до праздника, как обычно, нам снова покажут фильмы «Освобождение», «В бой идут одни «старики» и «Офицеры». Это прекрасные фильмы, но ведь у нас столько всего экранизировано! Один только Константин Симонов сделал 50-серийный документальный фильм о ветеранах-кавалерах ордена Славы. Почему бы его не показать? Покажут военные фильмы ещё два дня после праздника, и на этом разговор о войне снова закончится. Разве так можно? А потом мы говорим о сохранении исторической памяти. Поэтому мне нравится акция, которая проводится в Кузбассе: по местному ТВ показывают маленькие зарисовки из самых ярких воспоминаний ветеранов о войне.

– В Великой Отечественной войне сражалось больше 300 тысяч кузбассовцев. Практически каждый второй из них погиб в бою. Вернувшихся с фронта, к сожалению, остаётся с каждым годом всё меньше и меньше. Как вы думаете, чем мы можем сегодня отблагодарить наших ветеранов?

– Каждый из нас должен сказать им спасибо. Просто подойти, обнять и поблагодарить за Победу. А от государства зависит, в каких условиях наши герои живут. Да, для них объявлен бесплатный проезд в День Победы, но у государства есть возможность улучшить их жилищные условия. Не надо бояться, что фронтовики скоро умрут, а новое жильё достанется родственникам. Да бог с ними.

Главное, что ветеран будет знать, что государство о нём не забыло. Ведь так хочется, чтобы ветераны напоследок пожили в человеческих условиях. Это такая мелочь для государства, что о ней и говорить не стоит, нужно просто делать.

Мы, в свою очередь, будем продлевать память о войне, передавать её как эстафету из поколения в поколение. Чтобы не наступило время, когда Сталинградскую битву люди будут путать с Ледовым побоищем.

Грязь вокруг Победы

– Периодически в обществе возникают споры о войне, появляются публикации о зверской мести наших солдат немкам, о подличанье командиров-карьеристов, об одной винтовке на пятерых… Зачем кто-то пытается сохранить именно такую «память»?

– Эти слухи нужны только для того, чтобы принизить Победу!

Действительно, в первые месяцы войны не хватало вооружения, воевать было нечем. Почему немцы оказались под Сталинградом? Да потому, что у нас тогда и танков почти не было, и авиация чуть ли не деревянная была. Потом только пошли и автоматы, и «катюши». Это подтверждают и сами ветераны.

А что касается того, что якобы наши солдаты насиловали немок от 12 до 80 лет, – чушь полнейшая! Да таких сразу к стенке ставили. Есть у писателя-фронтовика Юрия Бондарева роман «Берег». В нём он рассказывает, как солдат пытался изнасиловать немецкую девочку. Так его за это чуть не расстреляли.

И ещё об исторической памяти. Сейчас я часто слышу фразы типа: «Зачем мы отстояли Ленинград? Почему не сдали Сталинград?» Мол, во время блокады Ленинграда погибли полтора миллиона человек. Вот Париж же был три года под оккупацией: рестораны работали, французские проститутки немцев обслуживали. Это просто ужасно и страшно говорить такое. Если бы мы сдали Сталинград, на нас бы сразу пошла миллионная японская армия, которая стояла на Дальнем Востоке, и неизвестно, чем бы это закончилось.

Поэтому жертвы Ленинграда и Сталинграда оправданны. Мы высокой ценой заплатили за Победу, пролили много крови. Но от этого Победа ещё весомее и значимее.

– Как вы думаете, будем ли мы отмечать 75-ю годовщину Победы?

– Будем. И не только 75-летие, но и 100-летие. Я в это верю.

Если мы не примем ту ложь, которую распространяет Запад, а будем беречь, хранить и передавать НАШУ правду о войне, то праздник и память не исчезнут.

Вспомнили же мы наконец-то Первую мировую войну! Через 100 лет мы вернулись к этой дате. Но ведь о ней так мало написано, и было так мало свидетелей. А о Великой Отечественной столько всего сказано, и живы ещё свидетели!

Записала Наталья Исаева

Источник: еженедельник «Аргументы и Факты» № 19 6 мая 2015г.

 

Ирина Ащеулова. Об Александре Ивановиче Каткове 

Одному из известных поэтов Кузбасса – 70 лет. А.И. Катков принадлежит к поэтическому поколению 1970-1980-х годов. Если выделять своеобразие поэта, его особенный язык, особенный взгляд на мир, то, пожалуй, нужно останавливаться на любимом, запоминающемся. Например, сирень. Поэтический сборник с таким названием, стихотворение «Сирень», открывающее сборник. Это уже напоминает визитную карточку. Почему сирень, что такое сирень? Поэт родился во время цветения, зацветания сирени, видимо, это его цветок.

Сирень в мифопоэтической традиции имеет семантику цветка весны, начала жизни. Романтический цветок, цветок любви и мечтаний, часто представленный в русской дворянской усадьбе. Но к пейзажной лирике стихотворение «Сирень» не имеет отношения.

Сирень становится неким контрастным фоном для изображения внутреннего мира, переживаний лирического субъекта текста. Сирень в данном контексте – это май, весна, время желаний и любви («Бесновался май. Сирень, впадая в обморок, свисала, устав просить прохожих: «Не ломай!»). Но у героя стихотворения сирень ассоциируется с потерей любви, любимой женщины, которая, как сирень, осталась загадочной, непонятой, недостижимой.

Быть может, горевал, соизмеряя

Пустую жизнь с весёлостью вокруг,

Декабрь в груди с весёлостью мая

И вкус вина с недавней мятой рук.

А может, он писал стихотворенье

О горестной свободе и о том,

Как веткою надломленной сирени

Та женщина осталась за окном.

Заглавное стихотворение как бы задаёт лейтмотивную тему всего сборника – соединение в душе человека мая и декабря, любви и нелюбви, счастья и разлуки. Как любая жизнь, жизнь поэта наполнена чёрными и белыми полосами, маем и декабрём, летом и зимой. Поэтому в поэзии Каткова так много стихотворений о временах года, об их смене, влиянии на душу и состояние человека: «Вот и выпали снега...», «Стихи февралю», «Какая долгая зима...», «Мне снился дождь в осеннем палисаде...», «Всю ночь весна буянила...», «И стояла в берёзовой роще вода...», «Роща в ноябре».

Может закрасться сомнение: у всех поэтов так, в чём своеобразие? Да, может быть, но для Александра Ивановича времена года приобретают не только лирический смысл, но и философский. Посмотрим, как описывается тот или иной сезон в сознании автора и в жизни лирического героя.

Осень предстаёт в жизни героя как некое переходное, пограничное состояние, отражающее высший накал в отношениях двух людей, двух влюблённых. Это связано, видимо, с тем, что и в природном цикле осень – пограничье, переход от буйного цветения и разнотравья к умиранию, увяданию, смерти. Осень как бы проверяет влюблённых на силу чувства уже без романтических устремлений весны и страстных проявлений лета. Осень – пора раздумий в отношениях и подготовка к затишью зимы.

Мне снился дождь в осеннем палисаде,

и кто-то мне сказал: «Живите врозь...»

А я сказал: «Оставьте, бога ради,

и вы, и сон, промокшие насквозь». <...>

А я всё спал под дождь и непогоду,

я был дождём, слезами и судьбой,

не зная, что ходили мы под Богом,

и ты, и я, и жалкая любовь.

(«Мне снился дождь...»)

Продуто, горестно в душе...

И меж ветвями, меж годами

лист на последнем вираже

ещё кружит, не опадая.

И мир, продутый до краев,

гудит по-прежнему от ветра,

а запоздалая любовь

не дождалась ещё ответа.

(«Роща в ноябре»)

Зима же вслед за осенью входит в душу, в отношения влюблённых отчуждением, непониманием, сомнением, которые долгою зимой необходимо преодолевать.

Нет тише этой тишины

под снегопадом.

Шаги на улице слышны,

как будто рядом.

<...>

я слышу полуночный сад,

тот сад, в котором

двух разных женщин голоса,

как две валторны,

звучат согласно, без вражды,

былого горя,

на краешке одной беды

друг другу вторя.

(«Нет тише этой тишины...»)

Весна, так же как и в природном цикле, в отношениях влюблённых символизирует новый виток отношений, новые горизонты, надежды и возможности, что проявляется в строчках таких стихотворений, как «Стихи февралю», «Всю ночь весна буянила...», «И стояла в берёзовой роще вода...». И лето проявляется не только как буйное цветение и жара, страсть, что происходит в природе, но и как гармония в отношениях, как возможность гармоничного диалога между влюблёнными. Можно обозначить такие стихотворения, как «Деревенский роман», «Может, фортуна дудит на трубе...».

Философичное отношение к природе, природным сезонам оставляет светлое чувство торжества любви. Даже если любовь бывает горестна, несчастна, обманна, трагически печальна, она оставляет свой след в жизни человека, остаётся мудрость, знание, умение прощать. Для поэта любовь вдвойне значима, она оставляет после себя строчки, слова, стихи: «...и роняю, как тополь листву, запоздалые четверостишья в прорастающую траву...»

Своеобразие поэзии А.И. Каткова и в том, что, внимательно вглядываясь в природное, бытийное, он не чужд и публицистичности. В стихах 2000-х годов это очевидно. Читая эти стихи, понимаешь, насколько тяжело дался поэту «переходный» период в культуре, истории, общественной жизни России.

Названия стихотворений выражают смятение, разочарование, боль поэта от происходящих в стране перемен: «Разрушилась страна, а я остался цел...», «Проживаем в годы позора...», «Немой – не расскажет, глухой – не услышит...», «Ад кромешный, и всё же – Россия», «Это мы, Господи, ненавидящие друг друга...», «Как прожить в этом мире без горя и грусти...»  В этом контексте актуально стихотворение «Время гудит, но свечу не задует...». Оно не только отражает публицистический дискурс, размышления поэта о судьбе России настоящего, судьбе человека во времени и истории, но и становится современным молитвенным словом, просящим о сохранении души родины, человека и возлюбленной.

Время гудит, но свечу не задует.

Я говорю потаённостью слов:

«Боже, храни её душу святую

Ныне и присно, во веки веков!

Ты же всё можешь! Возьми на поруки

Средь оглашенной вселенской пурги!

И за моленья, за веру и муки

Женщину эту побереги...»

И несколько слов о любимом… Для каждого читателя, увлекающегося поэзией, есть у поэта стихи любимые и не очень. Для меня как читателя важно стихотворение «Путь на Итаку» (сб. «Синие ставни», 1985, «Путь на Итаку», 1998, «Россия, моя Берегиня...», 2010). С одной стороны, я не могу объяснить (как любой увлекающийся читатель), почему оно задевает меня, я каждый раз, читая его, наслаждаюсь звучанием слов и рифм, меня завораживает тема, мифопоэтика. С другой стороны, я профессиональный читатель, чтение и понимание, выявление смыслов – моя профессия, и поэтому я могу объяснить свою любовь к этому тексту.

Путь на Итаку

Пусть обнажится жизни горчайшая суть.

Но чтобы в бессилье от этой беды не заплакать,

Я вспоминаю тогда, что есть непотерянный путь

По сломанной жизни, по памяти – путь на Итаку.

На чёрный мой день я его для себя приберёг,

На чёрный мой день для грядущей однажды печали.

И сколько обманных пройти ни придётся дорог,

Мой путь на Итаку кончается в раннем начале…

Я жизнь полюбил не за праздник премьерных кулис

И не разлюблю за случайность и краткость явленья.

Я суетно жил, и пусть сбиты до крови колени,

Но путь на Итаку всегда выбирает Улисс.

Тот путь к тополям на осенний багряный пожар,

По листьям сгоревшим – в распахнутость гулкого дома,

К тропинке средь трав, по которой мальчонкой бежал

К смеющейся маме, в её молодые ладони.

И небо моё никогда не померкнет окрест,

Не сгинет душа в безысходности боли и мрака,

Пока я живу на земле и пока на ней есть

Мой путь на Итаку, спасительный путь на Итаку.

Стихотворение вписывается в мифопоэтический контекст русской поэзии: упоминается сюжет о путешествии Одиссея, царя Итаки, участника Троянской войны, известного своей изворотливостью и хитростью (К. Батюшков. «Судьба Одиссея», О. Мандельштам. «Золотистого мёда струя из бутылки текла…», И. Бродский. «Одиссей Телемаку»).

После окончания войны и падения Трои Одиссей десять лет добирался до родного дома, испытав гнев богов и превратности судьбы. Достигнуть Итаки – значит преодолеть трудности и жестокость судьбы, остаться собой, не утратить веру в себя, близких. Итака становится не географическим объектом в данном контексте, но символом дома, родной пристани, покоя.

Поэтому для любого читателя путь на Итаку свой. Каждый может быть Одиссеем, у каждого есть своя судьба, свои невзгоды, трудности, но при приближении родного дома, при воспоминании о матери и отце неприятности уходят на второй план, остаётся только дорога домой, родные тополя, крыльцо, мамины слова, мамины руки.

В любых жизненных ситуациях заклинание «мой путь на Итаку, спасительный путь на Итаку» может действительно спасти, мобилизовать, заставить всё преодолеть и оказаться дома, причём не в физическом пространстве, а в ментальном, духовном. В пространстве любви и памяти.

Поэтому стихотворение и запоминается: оно универсально по смыслу, значимо для внутренней работы души. Читая его, понимаешь, что не властен над судьбой, что времена не выбирают, что жизнь прожить не поле перейти, но в этом понимании важна не слабость, а сила человека, моя сила, которая питается уверенностью, что Итака вечна и незыблема. По моему мнению, это одно из лучших стихотворений Александра Ивановича...

Ирина АЩЕУЛОВА,

кандидат филологических наук, доцент 

 

Владимир Есенин. Сирень, цветущая у сердца (О книге Александра Каткова «Сирень»)

Больше всего человечеством сказано о Боге и любви, а связь между тем и другим глубокая и органичная, потому что Бог есть любовь. И слова о них – самые прекрасные, гениальные и одухотворённые. Хотя лучшие умы веками посвящали себя воспеванию Бога и любви, всё равно этого так мало, что многие считают, будто любви и Бога вообще нет.

Могут возразить, что и деньги обладают таким же, якобы Божественным свойством: сколько бы их ни было, их всё равно всегда мало. Однако в первом случае речь идёт о духовном, во втором – о материальном.

Материальное без духовного в конце концов заводит в такой тупик, когда человеку вообще ничего не надо, всё уже есть, мечты сбылись и смысл жизни как бы утрачен. Но вот состояние любви, влюблённости – это как раз то единственное, что в конечном счёте вечно творит человека как существо духовное, способное страдать, чувствовать, мыслить.

Вышесказанное, как поэт, хорошо чувствует А. Катков, об этом и его книга «Сирень». Одно то, что она целиком посвящена самому светлому и радостному чувству, которое волнует нас с юности и до седин, – любви, достойно внимания, поддержки и одобрения: слова любви всегда в цене и почёте.

Ставень скрипит на ветру,

и до рассвета далёко.

Но возвестит поутру

снова в распахнутость окон

птица шальная в бору,

что в эту злую простуду

я никак не умру,

если тебя не забуду.

Забыть любовь, значит, умереть, сначала духовно, а потом и физически. Ведь тот, кто умеет любить и любит, ближе всех к Творцу, а ещё ближе тот, кто способен поэтическим словом созидать духовность, воспевая любовь. И – наоборот. Поэтому человек настолько оправдывает свою принадлежность к этому роду живого на земле, насколько сильно он может любить. Поэт, ставя два противоположных понятия «любовь» (как память сердца) и «смерть» рядом, тем самым подчёркивает, что выбора нет. Смерть духовная приравнивается им к гибели физической ещё и потому, что без души физическое тело тленно, а время здесь не играет значимой роли. Время жизни ведь всегда меньше самого маленького мгновенья, если её сопоставлять с вечностью.

Для сердца, глухого к словам любви, неспособного испытывать это высокое чувство, времени вообще нет, потому что оно беспамятно, оно просто безжизненный мотор. Оно обречено вечно пребывать во тьме.

Я поставил тебя, как икону,

выше совести, выше звезды.

Но в ответ из просторов бездонных

рассмеялась презрительно ты.

Я трубою составил ладони,

закричал в небеса что есть сил.

Но с небес старичок обозлённый

мне в ответ кулаком погрозил.

И тогда я собрал свои силы

и низвергнул тебя с высоты!

Но успела сказать мне: «Мой милый...»

в бездну падающая ты.

Конечно, нужны люди, которые умели бы печатать и воспевать и деньги, но если мы не будем человеками, то кем будем мы? Зачем богатства нужны будут? Любовь, созидая и пестуя человека как личность, исключает возникновение общности наподобие стада. Только благодаря способности любить человек и является венцом всего сущего на земле, представителем живого перед Творцом.

Любовь как мироощущение не может не отражать всю многоцветную палитру внутреннего состояния человека, его исключительность и индивидуальность, которая есть знак, наподобие цифры на купюре, показывающий достоинство человеческой души.

Сирень для А. Каткова – символ красоты любви, показатель его внутреннего состояния как поэта и человека. Автор как бы предлагает и читателю воспринимать свои стихотворения через призму чувств, которые вызывает благоухающая сирень. Стихотворением с одноимённым названием и открывается книга, о которой речь. Можно спросить: а почему именно сирень избрал автор как символ любви? В мире ведь очень много и других прекрасных цветов. Мог бы, например, назвать свою книгу так – «Цветы души моей влюблённой». Однако в чувствах любви и в отношении к красоте человек всегда прав всё по той же причине: они сугубо индивидуальны. Как и цветов, на свете много прекрасных женщин, но влюбляемся-то мы в одну, в избранницу сердца. Любовь вечно будет оставаться тайной, которую вечно будут разгадывать поэты.

«Живи как хочешь...» – женщина сказала.

Он вышел в город.

Бесновался май.

Сирень, впадая в обморок, свисала,

Устав просить прохожих: «Не ломай!»

Он не ломал. Весенних и цветущих

Второй раз нестерпимо обломать.

В раю земном, в недолговечных кущах

Пусть и другим придётся обнимать.

Возможно, так он именно и думал,

А впрочем, вряд ли думал он тогда.

Среди людей и уличного шума

Он уходил неведомо куда.

Потом был парк, толпа, аттракционы.

Терялась жизнь.

И он вина купил.

Но, на людей взирая отрешённо,

Он очень долго то вино не пил.

Быть может, горевал, соизмеряя

Пустую жизнь с весёлостью вокруг,

Декабрь в груди с весёлостью мая

И вкус вина с недавней мятой рук.

А может, он писал стихотворенье

О горестной свободе и о том,

Как веткою надломленной сирени

Та женщина осталась за окном.

Для многих сам факт, что любовь существует, – это стимул к началу пути в духовном самосовершенствовании, а для тех, кто уже испытал это высокое чувство, любовь других – это знак, что влюблённые не одиноки под луной. Отсюда вытекает и значение поэзии в обществе, её всегда актуальная и одухотворяющая роль. Заслуга А. Каткова как поэта точно такая же, как и всех тех, кто писал, пишет и будет писать о любви, приумножая тем самым богатство наших душ, расширяя чувственно-эмоциональный мир до бесконечности. Вот просто стихотворение о любви – одна из многих сверкающих искорок в огромной мозаике творчества о ней.

Какая бескрайняя воля!

Не мучай себя, не неволь.

Тебе было надобно боли?

Так вот она – главная боль,

Где небо уже безутешно,

Хотя только завтра отлёт.

И звук обречённый, нездешний

Плывёт над тобой и плывёт,

Как будто в слезах и смятенье,

Лицо повернув на закат,

Проводит печальную тему

На скрипке своей музыкант...

Духовность благодаря любви, как и её носитель – человек, рождается и с годами развивается, но материальное, всё же будучи тленным, исчезает, душа же как источник любви живёт в вечности. Именно поэтому, сколько бы ни было написано о любви, этого всегда будет бесконечно мало. Так уж Творец организовал нашу жизнь: для того чтобы существовать, мы должны любить, быть любимыми и бесконечно долго объясняться в любви друг к другу. «Сирень» А. Каткова – это ещё одно согретое теплом сердца слово в духовном пространстве русской поэзии о любви.

Когда рассудок верховенствует над чувством, тогда всем в мире правит отрицание, те самые разрушительные начала, которые почему-то нередко принято считать развитием. Отрицали Бога – разрушили храмы, а вместе с ними и великую Россию. Теперь с Богом снова всем миром возрождаем и храмы, и былое величие страны. И в это возрождение вносит свой вклад каждый из тех, кто несёт людям и слова любви и кто ставит чувство любви превыше всех других ценностей, умеет любить.

Однако любовь – это не просто статичное состояние, что-то вроде эйфории. Она многотрудная духовная работа, направленная на постоянное самосовершенствование, а потому любовь всегда связана со страданием, неизбежными, пусть временными разлуками, недопониманием, а нередко и с утратой этого чувства.

В любви, в отличие от холодного рассудка, человек с человеком сходится своими духовными сторонами, поэтому люди соединяются всерьёз и надолго, если не навсегда. В этих взаимоотношениях и заложен тот Божественный механизм, который заставляет человека обращать внимание на самого себя, изучать свой внутренний мир и обнаруживать то, что мешает любви.

Это механизм самосовершенствования и развития Духа. Душа не может быть счастливой в условиях дисгармонии как во взаимоотношениях с людьми, так и в своём внутреннем состоянии. Гармония – это конечная цель духовного развития, нормального состояния человека и общества. В книге А. Каткова «Сирень» как раз и преобладают стихотворения, когда чувственный мир одного не находит созвучного отклика у другого, точнее – не приживается в другом и со временем отторгается с болью и страданиями.

Да, жизнь за песней не прошла,

как показалось поначалу,

хотя повенчана с печалью

моя бессонная душа.

И ты, разлука, не прошла,

с моею жизнью породнившись,

и оттого грустней и ниже

наклон гудящего крыла.

Но я лечу, но я пою

над засыпающей равниной,

над женщиною несравнимой,

заполонившей жизнь мою.

Любовь многолика и разнообразна, как природа, и хотя каждый в любви всегда прав, но вот насколько духовно богат тот или иной человек, можно судить по тому, насколько он ощущает Божественное происхождение любви, её органическую связь с Творцом. Что же касается поэта и поэзии, то без сказанного выше ни то ни другое вообще не может состояться. Да, может получиться красивая поделка, наподобие искусно разукрашенной куклы, которая может нравиться, но вот любви не будет. Катков из тех поэтов, кто глубоко и ясно в своём мироощущении видит небесное начало чувства любви. Наиболее наглядно это кредо поэта выражено в стихотворении «Круг».

Ничего тебе не зачтётся,

ни слова твои, ни дела,

эта боль, что по краю вела,

не поднимется, не извлечётся –

будешь жить, как и раньше жила.

И когда наша боль отзовётся

не кому-то другому, а мне –

по чужой, безответной вине, –

всё припомнится, всё зачтётся

и запишется в Судном дне.

И за то, что я принял вериги,

принял боли позорный престол,

что, хрипя под судьбою, как вол,

я не вёл канцелярские книги

и обидам подсчёта не вёл, –

и за всё это в наказанье,

в обманувшей закатной судьбе,

на признанье в бездумной гульбе

ты посмотришь моими глазами –

и не будет спасенья тебе...

Любовь для поэта совсем не временное забытьё при свете ночника или мимолётное постельное увлечение – она, однажды возникнув как состояние души, в принципе уже не может исчезнуть. Она лишь может покинуть предавшую её душу, обесценив её, но при этом всё же любовь остаётся в вечности. А предавший любовь обесценивает этим себя настолько, что все остальные его земные дела ровным счётом уже ничего не значат.

Такой подход совсем не юношеский максимализм, это принципиальная философская позиция автора «Сирени». Без любви, а значит, во зле – всё, что бы ни делал человек, в конечном счёте будет бесполезным, ненужным. Примеров тому в реалиях можно найти множество и в большом, и в малом. Созидать можно только любя, только в стремлении к счастью, истоки которого в любви к женщине.

...А я любил своей любовью

тебя у счастья на краю.

Я был готов судьбой любою

испить бессонницу мою...

Но до любви к женщине, будущей спутнице жизни, обязательно должна быть любовь бескорыстная и чистая – любовь к матери, родным, родному краю, Отечеству. То есть необходим духовный опыт, который только один и способен помочь двоим преодолеть все преграды на пути к настоящему чувству.

Плохо, когда у влюблённых такого опыта нет. Его всё равно необходимо будет приобретать, но уже дорогой ценой, теряя возлюбленных и первое целомудренное чувство. Как поэт, А. Катков тонко чувствует цену таких утрат, болезненно и искренне страдает, тем самым своим поэтическим словом предостерегает от неосторожного обращения с чувствами.

Закрыть глаза – и в сон, и в сад,

Туда, где вишен белых купы.

Через мгновенья облетят,

Лишь только ты подаришь губы.

Там поутру кусты стоят

В росе с сиреневым отливом,

Там был безумно юным я,

Не понимая, что... счастливым.

Любовь только на поверхностный взгляд кажется предназначенной исключительно для двоих, но им как бы предписано выполнить определённый объём духовной работы и создать пространство света, в котором должна явиться миру новая жизнь. Но при взаимодействии влюблённые вынуждены через призму своего миропонимания вырабатывать оценку и проблем общества в целом. Каждый для себя определяет систему ценностей, которой он должен следовать.

И здесь в равной степени зависит от каждого, быть любви или нет, ведь реалии всегда испытывают слившиеся в единое целое души. И если побеждают ценности духовные, то любовь остаётся, если нет, то гибнет часть души. Мучительная боль, возникающая при этом, страшнее физической. Это не просто страдания или личная драма – это трагедия, именно потому трагедия, что приводит к духовной гибели.

Глаза б мои не видели тебя,

Сместись хотя б на тыщу километров!

Достаточно того, что, так любя,

Я за тобой уже не вижу света.

Наклон твоей беспутной головы

Мне застил свет, что был и мил, и ярок.

Я имя оставляю для молвы,

И это лучший для тебя подарок.

Чувство искренней и преданной любви в поэзии А. Каткова нередко переплавляется в свою противоположность, этим поэт постоянно подчёркивает, что любовь – это не безобидная игрушка, а устройство огромной взрывной силы. Насильно мил, конечно, не будешь, но уважать любовь, если уж она была, необходимо. Да и настоящей ли была любовь, если, как воздыхания, она бесследно растворилась в воздухе?

В любви жизненно важно не ошибиться, постоянно подчёркивает поэт, потому что она сама, являясь в образе Божественного света, на поверку вполне может оказаться вовсе и не любовью, а тьмой. «Я за тобой уже не вижу света» – то есть гибну. Если государство, охраняя экономический фундамент, всеми силами борется с фальшивомонетчиками, то поэт всем своим творчеством предупреждает об опасности гибели духовной от фальши и подделок в любви.

Предательство в любви – это духовное преступление, и наказание здесь одно – забвение. Оно же сохраняет и собственную душу от порабощения тьмой, серостью, от бесчувственного и бессмысленного существования. Жить, а не сожительствовать призывает поэт. А поэтому любимая должна быть не «как ангел», а именно им – ангелом.

Летишь сквозь небесные вьюги,

как ангел полночный с трубой.

Моя золотая подруга,

я предан и продан тобой!

«Послушай! – кричу я. – Послушай,

лети до другого огня!

Я отдал гордыню и душу,

а большего нет у меня.

Лишь тело, никчёмное тело

да воздух, один на двоих.

Послушай, какое мне дело

до чудных обманов твоих?»

А ты сквозь небесные вьюги

летишь с побелевшим лицом

и ждёшь, что возьму на поруки

тебя перед чистым листом.

Катков в своём творчестве совсем не предлагает рецептов, как надо любить или как вести себя влюблённым, чтобы быть достойными этого высокого чувства. Его творчество – это плод большой и сложной духовной работы, приведшей к открытиям новых граней, нюансов воспетого тысячелетиями чувства. Притом что любовь – это всегда проявление Божественного, она в то же время остаётся делом сугубо личным, интимным. Любовь – это то сияние, которое двое могут взять с собой в путь по жизни, а могут остаться и без него, прозябать в духовном вакууме.

В любви всегда всё сложно потому, что двое в первую очередь соприкасаются своими чувственно-эмоциональными мирами, а остальное уже не имеет определяющего значения. Мало того что миры эти (женский и мужской) имеют противоположные начала, они к тому же принципиально по-разному понимают и решают возникающие вопросы – наподобие полушарий человеческого мозга.

И эти миры, не имея чувственно-эмоционального опыта, должны существовать в любви как единое целое. Поначалу они даже не могут сверить свои взгляды, потому что и сами-то себя, оказывается, толком не знают. Какую силу должна иметь любовь, чтобы преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия? Такую силу ей придаёт её Божественное происхождение. Даже ненависть не может затмить свет любви.

Ты казни или милуй и снова казни,

Только сердце моё с этой плахи возьми!

Я не зря повторяю у смертной черты,

Что была иногда справедливою ты,

Что, скорбя, ненавидя, но всё же любя,

Я уже никогда не забуду тебя.

То, что любовь не может состояться без страданий, печалей, потерь, умения прощать и просто, без всяких аргументов, ощущать свою вину (как осознание собственного несовершенства), – это открытие А. Каткова в чувственно-эмоциональной сфере есть главная тема в книге «Сирень». Взрослея, в поисках возлюбленной (возлюбленного) человек должен быть готов к испытаниям, к самой сложной и трудной проверке силы своего духа. Каждое слово в стихотворениях поэта выстрадано, прошло закалку в горниле собственной души, а потому правдиво в передаче сложнейшего состояния человека, его прекрасного чувственного мира.

Владимир Есенин

Александр Катков. Стихотворения

БЕРЕГИНЯ 

Княгиня когда Ярославна

Рыдала по нём, не по мне,

Я пал вместе с ним, но прославил

Женщину, на стене

Рыдавшую, мир отринув,

Руки свои заломив.

Она была Берегиней,

А что для неё был мир?

А позже, когда уж мало

Останется дней, пойму:

Родина есть и мама,

И я не уйду во тьму.

А женщина, что богиней

Меня в свой дом привела?

Весталкою, Берегиней

Недолго, да побыла.

Что бы там ни было – ладно!

Пока есть родная речь,

Я с этой бедою слажу –

Было б кому беречь.

Я не из тех, кто бранили,

Смешав и хулу, и лесть.

Россия,

моя Берегиня,

Спасибо за то, что ты есть!

* * *

Двух разгневанных рек слиянье –

Лютой ненависти и любви.

Где татары и где славяне?

Свою мать и отца назови.

И припомни века такие,

Когда, срезав верёвкой стон,

Анастасью и Евдокию

Забирали с собой в полон.

Вот и вдумайся, чьи доселе

Были острые скулы твои

И на чём проросло твоё семя –

На крови или на любви?

Да, в том времени, как постромки,

Всё сцепилось и всё слилось.

Да, мы – русичи, мы – потомки

Конских ржаний,

пожаров

и слёз.

Но потомки Андрея Рублёва,

Не распятых вовек русаков –

Для того чтобы снова и снова

Рвать сердца из постылых оков.

Да, действительно, рек слиянье,

Да, Настасья с искусанным ртом.

Я за вас, родные славяне,

Встану с правдой и со щитом.

 

ХОДИКИ

Памяти бабки моей Федосьи Фёдоровны

Говорила: «Ну что вы всё ходите

Мимо окон, проезжий чудак?»

А в простенке перечили ходики:

«Может, он? Может, твой? Может, так?»

 

А потом они так отмеряли,

Феодосья, свиданья твои,

Что и сами собой замирали

В ночи, полные бабьей любви.

 

Как же время жестоко бежало

Под размеренную тишину!

Ты готовила, шила, рожала,

Провожала его на войну.

 

В ожиданье грядущей печали

Заржавел голубой циферблат.

В сорок пятом всё лето стояли –

Это он не вернулся назад.

 

И казалось, истошному крику

Всю себя до конца отдала.

Но потом ты подправила гирьку,

Стрелки правильно подвела.

 

Поднимала себя и сына,

И на внуков хватило сил,

У которых теперь над камином

Электрические часы.

 

Нет тебя. Только крест над холмиком

На погосте, среди тополей.

Но не крест – я поставил бы ходики,

Словно памятник жизни твоей.

 

ВАСЁНА

И тревожным был год, и весёлым,

Жутким, как удар палаша.

А казачка бой-баба Васёна

Так чертовски была хороша!

 

Были сладки свиданья за банькой,

Да в оглядку за десять дворов,

Потому как милёночек в банде,

Чуть светает – и будь здоров.

 

Эту банду в расход и запишут.

А она не уронит слезу,

Чуть живого милёночка Гришу

Будет прятать от ЧОНа в лесу.

 

А потом закопает украдкой,

Где ни ворон, ни чёрт не сидит,

Снова в хутор вернётся с оглядкой

И дитя в той же баньке родит.

 

Из цикла «ДЕТСТВО ДАШИ»

На улице Красной погода красна,

Рябины алеют и дочка смеётся.

Все реже и реже уже удаётся

Испить свою радость до самого дна.

 

Затем, что вокруг неуютное время

И хочешь не хочешь, но сходишь с ума.

И ночью становишься следом за теми,

Кому суждена и тюрьма, и сума.

 

Но хочется верить, что жизнь не напрасна,

Она, как и прежде, горька и права,

Пока в этом мире на улице Красной

Рябины алеют и дочка жива.

 

СУДЬБА

Потом это станет судьбой:

Прощанье с отчизною милой,

Ослепшее небо над миром,

Как мамин платок голубой.

И поезд на запад от Бреста,

Сначала вокзалы, потом,

Оставшись на стройках и фресках,

Вся Русь пропадёт за холмом.

И юность начнётся сначала,

Вернее, продолжится вновь,

Но с необъяснимой печалью

Повенчана станет любовь

К вечерним готическим шпилям,

К домам, как к древнейшим томам,

В которых изысканным штилем

Смущали всеведущих дам

И Гёте, сдружившийся с чёртом,

И Лютер, швырнувший в него

Чернильницу с явным расчётом

Себя запродать самого,

Но главное – утренний Лейпциг,

Как праздник душе и уму,

Когда ты, свободный от лекций,

Спешишь на свиданье к нему,

Точнее, в бессонную кирху,

Где пробует Мастер орган,

Который рыданий и криков

Пока ещё не исторгал.

Ты знаешь: здесь рядом в неволе

Спит Мастер. О нет, он не спит!

Как будто на минное поле,

Ступая на чопорность плит,

Ты входишь с волненьем и страхом,

Оставив чуть-чуть в стороне

Могилу безумного Баха,

Не дремлющего в глубине.

Ты знаешь: вот чудо начнётся,

И двери сорвутся с петель,

И сердце твоё разобьётся

В предчувствии страшных потерь,

Когда это время растает,

Едва прозвенев над тобой,

Когда эта музыка станет

Провиденьем, жизнью, судьбой.

* * *

Вновь протяжное имя: «Га-ли-на…» –

Мне доносится с этой земли,

Словно клином над русской долиной

Пролетают твои журавли.

Это ты, моя Галенька, Галя,

Над седою моей головой!

Из такой немыслимой дали

Слышу голос обиженный твой.

Если б знала, как переселенцем,

Без надежды уже на возврат,

Останавливается сердце,

Провожая любовь на закат…

 

СИРЕНЬ

«Живи как хочешь...» – женщина сказала.

Он вышел в город.

Бесновался май.

Сирень, впадая в обморок, свисала,

Устав просить прохожих: «Не ломай!»

Он не ломал. Весенних и цветущих

Второй раз нестерпимо обломать.

В раю земном, в недолговечных кущах

Пусть и другим придётся обнимать.

Возможно, так он именно и думал,

А впрочем, вряд ли думал он тогда.

Среди людей и уличного шума

Он уходил неведомо куда.

Потом был парк, толпа, аттракционы.

Терялась жизнь.

И он вина купил.

Но, на людей взирая отрешённо,

Он очень долго то вино не пил.

Быть может, горевал, соизмеряя

Пустую жизнь с весёлостью вокруг,

Декабрь в груди с весёлостью мая

И вкус вина с недавней мятой рук.

А может, он писал стихотворенье

О горестной свободе и о том,

Как веткою надломленной сирени

Та женщина осталась за окном.

Источник: http://www.ognikuzbassa.ru/category-criticism

Все фото из Internet