Александр Кердан. Шпион, выйди вон! Рассказ

15 декабря 2022 

Француз говорил по-русски без всякого акцента, так, как в России уже не говорят. Чётко очерчивая каждое слово, он произносил фразы степенно, с осознанием значимости сказанного, и в то же время вальяжно и даже высокопарно. Словом, изъяснялся, как это называли в старину, высоким штилем.

Слушая импозантного, с холёной бородкой а-ля Николай II иностранца, которого представили как известного слависта Луи Гюссара, Пронин то и дело ловил себя на мысли, что это вовсе и не француз никакой, а коренной русак – наследник эмигрантов первой волны, из числа той самой дореволюционной знати, что после семнадцатого года на пароходах и поездах покинула распавшуюся российскую империю и перекочевала на Елисейские поля.

С представителями упомянутой знати – всеми этими великосветскими князьями и графами, камергерами и камер-юнкерами – Пронин никогда прежде не сталкивался, но был уверен, что эта пресловутая знать так и говорила, – потому что именно так общались между собой герои произведений дореволюционной отечественной классики.

Луи Гюссар делал доклад на международном литературном семинаре в Гданьске. На семинар Пронина заманила его давняя знакомая – московская критикесса и литературовед Нонна Умнова. С Нонной Пронин познакомился четверть века назад на последнем Всесоюзном совещании молодых писателей, где они обменялись своими первыми книжками и с тех пор нет-нет да и встречались на разных писательских собраниях в Москве, куда Пронин приезжал с родного Урала.

Вот уже лет пять, как неугомонная Нонна собирала писателей России и Зарубежья то в Варшаве, то в Сопоте и Гданьске и всё приглашала Пронина приехать. А он всё отнекивался, мол, занят: служба, дела...

До прошлого года подполковник Пронин действительно служил: руководил отделом боевой подготовки окружной военной газеты, много мотался по полигонам и «горячим точкам», где несли, говоря штампованным, газетным языком, свою боевую вахту воины-уральцы. Впрочем, выезду за рубежи России препятствовала не только его загруженность служебными обязанностями, но и существующие запреты, не позволяющие действующим офицерам российской армии покидать территорию страны в частном порядке.

Но вот накатила волна очередного сокращения Вооружённых Сил, и Пронина, не дав ему дослужить пару месяцев до закрытия очередного календарного года, попросили «с вещами на выход», как грустно шутил он сам, хотя ни особых вещей, ни приличной квартиры за двадцатишестилетнюю службу не нажил.

Став «свободным человеком», Пронин смог отдаться в полной мере литературному труду, решив дописать наконец свой новый роман о последних днях семьи Романовых. Тут как раз подоспело очередное приглашение от Умновой, и Пронин согласился приехать в Гданьск. Он, конечно, уже был наслышан о Нонниных семинарах, где собирались «сливки» современной литературы, и программа – самая насыщенная, и знакомства полезные... Но на этот раз Умнова превзошла саму себя: нескончаемая череда встреч с польскими филологами и студентами, изучающими русский язык; лекции, доклады, обсуждения, концерты; посещения памятных мест...

И гости самые что ни на есть отборные: легендарный эмигрант Дружкович, прославившийся своей скандальной книгой «Дуэль с пушкинистами»; светило современной отечественной критики Анинский, который только за прочтение страницы текста берёт с автора не меньше пяти долларов; польская издательница, обаятельная пани Малгожата ростом под два метра; российские литераторы со всех волостей и, конечно, блистательный Луи Гюссар! Нонна успела шепнуть на ухо Пронину, что Гюссар в молодые годы был литературным секретарём самого... Тут она назвала имя непререкаемого писательского авторитета, которого лауреат Нобелевской премии Бунин почитал за своего учителя.

И ещё добавила она с придыханием, что француз – миллионер и меценат, собиратель и коллекционер книг и картин Серебряного века, и подружиться с ним просто необходимо и очень перспективно, ибо Гюссар уже нескольких российских поэтов и прозаиков приглашал к себе в Ниццу погостить. Он дружен с послом России во Франции и вполне может такую же поездку Пронину организовать... Пронин поблагодарил Нонну за добрый совет, но про себя решил, что к слависту и миллионеру в друзья набиваться не будет: неудобно как-то и не по-офицерски... Да и что ему в той Ницце искать, когда на родном Урале природа краше?

Однако сам Гюссар неожиданно проявил к Пронину интерес. Во время экскурсии в рыцарский замок Мальборк, где располагался музей истории тевтонского ордена, он подошёл к Пронину. Прежде всего похвалил выступление «русского друга» на семинаре, восхитился его рассуждениями о современной литературе и выразил желание получить книгу с автографом Пронина в свою знаменитую библиотеку.

Затем Гюссар стал расспрашивать, над чем Пронин сейчас работает, и, узнав, что он пишет роман о последнем русском императоре и его трагической гибели в Екатеринбурге, ещё больше впечатлился. Пронин, польщённый вниманием француза, перестал дичиться и, в свою очередь, задал Гюссару несколько вопросов об эмигранте-классике, у которого Гюссар был личным секретарём, о его роскошной коллекции и о дружбе с выдающейся художницей Зинаидой Серебряковой...

Француз живо, в цветах и красках, стал описывать свою юность и общение с классиком, его друзьями и учениками, не преминул несколько раз сказать, что он – ярый монархист и большой друг России, что на его вилле в Ницце, в главном зале, висит огромный портрет Николая Второго, и что он, Гюссар, немало личных средств пожертвовал Николаевскому собору близ бульвара Царевича, и так далее, и тому подобное...

Увлечённые разговором, они отстали от основной группы экскурсантов и громогласного экскурсовода и продолжили путешествие по каменным залам и крепостным стенам верхнего замка самостоятельно. Пронину Гюссар всё больше нравился. Похоже, и француз испытывал к нему откровенную симпатию. На выходе из замка они зашли в ресторанчик под открытым небом. Там подавали вполне приличное пиво и копчёную камбалу, которую польская официантка смешно именовала флядрой. По широте души Пронин заявил, что угощает нового французского друга. И миллионер-меценат с этим как-то сразу согласился.

После нескольких бокалов крепкого пива Гюссар и Пронин перешли на «ты», и француз рассказал несколько смачных русских анекдотов, матерясь при этом так искусно, что у Пронина снова закралось сомнение, что француз он настоящий. Тут к их столику стремительно приблизилась рассерженная Нонна и непривычно официально сказала, что все их уже давно ждут, что пора возвращаться в гостиницу, чтобы не опоздать на ужин, за который уплачено, и что все не могут ждать двоих...

– О, да, прекрасная мадмуазель Нонна, – желая задобрить Умнову, Гюссар рассыпался в комплиментах, – я помню вашу пословицу: семеро одного не ждут! Простите нас с Мишелем... — Он тут же вскочил из-за стола, галантно расшаркался и поцеловал Умновой пухлую ручку, пальцы которой были унизаны массивными серебряными перстнями.

– О, Луи! Вы – такой озорник... – тут же сменила гнев на милость Умнова. – Вы, конечно, мон ами, прощены, а ты, Мишенька, – строго воззрилась она на Пронина, – первый раз за границей, а ведёшь себя с непозволительной вольностью...

Пронин только руками развёл, дескать, что с нас, сермяжных, взять: мы – такие вот, как есть. Всю обратную дорогу в автобусе писатели, и Пронин с Гюссаром вместе со всеми, пели русские песни и в гостиницу прибыли довольные друг другом и состоявшейся поездкой. Оказалось, что Пронин с французом живут на одном этаже, через номер друг от друга. Прощаясь у двери своего номера, Гюссар вдруг признался:

– А я ведь, Мишель, тоже – офицер.

С Пронина весь пивной хмель как ветром сдуло – сказалась армейская выучка никогда не забывать о бдительности, равно как знание о том, что Франция хоть и вышла из военной организации НАТО ещё при Шарле де Голле, но участницей политического блока этой вовсе не дружественной России организации остаётся по сей день:

– Как это офицер, Луи? Ты же – славист, профессор университета...

– Да, славист и профессор, но в армии служил. Переводчиком... – лихо по-гусарски покрутил кончики усов Гюссар. – Теперь, правда, давно уже в отставке...

– И в каком же звании ты вышел в отставку?..

– Подполковником, как и ты! – коротко хохотнул француз и козырнул Пронину, как равный равному:

– Честь имею, господин подполковник!

Пронин хотел сказать, что к пустой голове руку в России не прикладывают, но неожиданно повторил жест Гюссара и поплёлся к себе в номер. Ночью этот прощальный разговор с французом всё не шёл у него из головы. Во-первых, он не мог вспомнить, говорил ли Гюссару о своём воинском звании и о том, что недавно уволен в запас. А если не говорил, то откуда француз это знает? Во-вторых, ему не давала покоя военная карьера нового знакомого: как умудрился переводчик получить столь высокое воинское звание, где и сколько лет прослужил? В-третьих, Пронин не понимал, как успел Гюссар после выхода в отставку стать профессором университета? И особенно тревожило его то, чего это Гюссар к нему сегодня приклеился?

После неожиданного откровения француза уже и сам его интерес к нему показался Пронину вовсе не случайным и не таким уж непосредственным... Пронин долго гонял эти мысли взад и вперёд, пока не разозлился на себя и на свою бессонную бдительность: «Вот ведь как нас вышколили, если во всех иностранцах шпионы до сих пор мерещатся! Уже Советского Союза нет давно, «холодная война» закончена. Уже и Францию, и ФРГ, и Великобританию, и даже США, будь они неладны, первые лица России называют «нашими дорогими партнёрами», а я всё воюю и о секретах, давно выданных этим «партнёрам», пекусь!»

Успокоив себя таким образом, Пронин наконец уснул. И проснулся со светлой головой. И до конца пребывания в Гданьске, общаясь с Гюссаром, вёл себя с ним вполне дружески и ничем свою неясную тревогу не выдавал. Они несколько раз, опять почему-то за счёт Пронина, посидели в прибрежных ресторанчиках в Сопоте и в каком-то кафе в Гданьске. Говорили о литературе и на отвлечённые темы. К вопросам военной службы каждого из них, словно сговорившись, больше не возвращались.

В день отъезда из Гданьска Гюссар напомнил Пронину о своём желании заполучить книгу с его автографом. Пронин, извиняясь, сказал:

– Луи, у меня с собой книги нет... Но через пару месяцев, в начале сентября, должен выйти мой роман «Русское поле» в московском издательстве «Колокол». Я поеду за авторскими экземплярами и передам роман тебе через Нонну...

– Зачем же через Нонну? Я сам буду в это время в Москве, на книжной ярмарке. Позвони, как приедешь, и мы обязательно встретимся... – Гюссар написал на визитке номер телефона и протянул карточку Пронину.

– Позвоню! – пообещал Пронин, пожимая французу руку. В сентябре, получив в «Колоколе» свой роман, Пронин вспомнил об обещании и позвонил по номеру, оставленному Гюссаром.

– О, Мишель! – радостно воскликнул тот. – Ты – в Москве?

– Да, в столице. И у меня есть для вас, – почему-то снова перешёл на «вы» Пронин, – обещанная книга с автографом.

Гюссар предложил:

– Приезжай сегодня на ВДНХ, там в десятом павильоне в семнадцать часов будет презентация моих литературных мемуаров. Нонна и другие знакомые придут...

– Увы, Луи, я побывать на представлении книги не смогу. В это время должен быть уже на вокзале... У меня поезд в семнадцать тридцать... – отозвался Пронин со смешанным чувством огорчения и тихой радости, что не придётся сидеть с умным видом и выслушивать уже известные ему по Гданьску воспоминания об известном классике и его непревзойдённой дружбе с Гюссаром, внимать хвалебным отзывам московских коллег, желающих всеми силами богатому французу понравиться.

– Жаль, – вполне искренне огорчился Гюссар и тут же внёс коррективы:

– А удобно тебе встретиться в метро часов в пятнадцать, на станции «Парк культуры»?

Пронин прикинул, что будет двигаться как раз по этой ветке, и согласился:

– Договорились. В пятнадцать ноль-ноль буду вас ждать! У первого вагона в сторону центра, – как истый москвич, уточнил Гюссар.

Без четверти три Пронин с книгой в руках был уже на указанной станции. Свой багаж он заблаговременно завёз на вокзал, сдал в камеру хранения и вернулся к «Парку культуры». Эта станция была ему хорошо знакома – сюда он неоднократно приезжал в Союз писателей России, чей особняк располагался поблизости, на Комсомольском проспекте.

Поглядывая на электронные часы, мерцающие над тоннелем, прохаживаясь взад и вперёд между могучими четырёхугольными колоннами, подпирающими гулкий свод станции, Пронин вдруг вспомнил о своих прежних тревогах, связанных с загадочным французским славистом, миллионером и подполковником. «А что, если Луи и в самом деле не просто Луи, а французский шпион, агент, скажем, их военной разведки DRM? – При этой мысли Пронина даже бросило в жар, хотя в подземке было прохладно и по станции гуляли сквозняки от приезжающих и отъезжающих поездов. – Может, у него задача завербовать меня? Но зачем это нужно? Я – обычный отставник и никакими государственными секретами давно не обладаю... А если бы даже и обладал, то не выдал бы их никакому Гюссару ни за какие французские булки... Что же мне делать?.. Не бежать же отсюда?.. Ладно, подарю свою книгу – и оревуар...» – мысленно успокаивал он себя, но покоя не находил.

И тут в голову ему пришло устроить Гюссару проверку. Пронин в книге про разведчиков читал, что профессионалы «плаща и кинжала» если назначают встречу своему связнику, то являются на неё за две минуты и обязательно проверяются – стоят где-то в стороне и осматривают подходы к месту встречи и возможные пути отступления. Ждут связника не больше двух минут и, если того не оказывается на месте в назначенное время, немедленно уходят...

Пронин снова взглянул на метрополитеновские часы. Стрелки показывали без пяти минут три. «Гюссар наказал ждать его в пятнадцать ноль-ноль у первого вагона в сторону центра... Если он обычный человек, то приедет ровно к назначенному сроку и выйдет именно из первого вагона! Если же нет, значит...» – Пронин не успел довести мысль до конца и немедленно сменил свою диспозицию: отошёл в сторону от места прибытия первого вагона, встал за колонну и, как настоящий профессионал-разведчик, стал наблюдать.

Время замедлило свой бег и растянулось, как жевательная конфета, как будто давая ему лишнюю возможность осмотреться и всё оценить. За четыре минуты до срока, назначенного французом, прибыл очередной состав, идущий в сторону центра от «Проспекта Вернадского». Пассажиры заполонили станцию – Гюссара среди них не было. Прошёл состав в обратном направлении – француз не появился. Следующий поезд в сторону центра подошёл ровно без двух минут три. Пронин весь превратился в зрение.

Если он не ошибается и его знакомый Луи – профессиональный разведчик, то бишь – шпион, он должен приехать именно на этом поезде. Но Гюссар не вышел ни из первого вагона, ни из второго. Пронин уже собрался выдохнуть с облегчением – ему почему-то захотелось, чтобы симпатичный, хотя и скуповатый Луи оказался обычным человеком, известным славистом и подлинным другом России... Но тут он увидел Гюссара, стоящего почти напротив него за такой же колонной и пристально вглядывающегося в сторону первого вагона...

«Ага! Попался, шпион!» – пронеслось у Пронина в мозгу. Он внутренне подобрался и двинулся навстречу Гюссару. Гюссар тоже заметил его и, широко улыбаясь, вышел из своего укрытия. Они весело, как ни в чём не бывало, поговорили минут пять. Пронин вручил Гюссару свою книгу с автографом. Гюссар не остался в долгу – отдарился книгой мемуаров, и они расстались.

На этом можно было бы поставить точку в истории с французским славистом. Но она имела неожиданное продолжение. Спустя год после знакомства с Гюссаром Пронина избрали руководителем областной писательской организации, и он задумал провести на Урале международное совещание молодых писателей.

Сам статус международного мероприятия потребовал участия в нём представителей не только бывших союзных республик, ныне независимых Украины, Белоруссии, Казахстана, Молдовы, но и стран так называемого Дальнего Зарубежья. Нонна Умнова, которую Пронин пригласил руководить семинаром критики, посоветовала ему позвать Луи Гюссара, дескать, он в это время будет в Москве, и Пронину не придётся тратиться на билеты из Ниццы до Екатеринбурга и обратно.

Это было весомым аргументом, ибо мероприятие замышлялось масштабное, а бюджет на него был выделен довольно хилый. Не мудрствуя лукаво, Пронин в числе других почётных гостей пригласил на совещание знакомого француза.

Совещание проходило в небольшом, но с богатой историей городе Каменске-Уральском в ста километрах от Екатеринбурга. Семинаристов разместили в санатории «У трёх пещер» на живописном берегу Исети, а почётных иностранных гостей – неподалёку, в городской гостинице.  Всё складывалось замечательно: и открытие, и работа семинаров, и персональные творческие вечера известных литераторов, которые вела неутомимая Нонна Умнова.

В конце программы устроили для участников экскурсию по городу, где был богатый краеведческий музей, муниципальный драматический театр, несколько старинных храмов... Гюссар, которого, как званого гостя, сопровождал сам Пронин, внимательно разглядывал пушки, отлитые на Каменском заводе для Великой Камчатской экспедиции Беринга, и произведённые там же кандалы для каторжников, старинную роспись стен, утварь и иконы в храмах. Но особенно ему понравилась автобусная экскурсия по городу.

Пронин, помня о своих подозрениях относительно Гюссара, строго-настрого проинструктировал девушку-гида из управления культуры никоим образом не провозить их возле оборонных предприятий. Но она так увлеклась собственным рассказом, что привезла их на площадь перед алюминиевым заводом, где подробно стала вещать о том, сколько предприятие вырабатывало алюминия в годы Великой Отечественной войны, сколько производит сейчас, как это важно для вооружённых сил и для ракетно-космической отрасли...

Заметив, как заблестели глаза у Гюссара, Пронин стал делать девушке недвусмысленные знаки, мол, пора ехать дальше, нас ждёт обширная культурная программа. По лицу француза пробежала тень недовольства, а Пронин, сделав вид, что не заметил этого, принялся рассказывать гостю, как много в городе уделяется внимания художественной самодеятельности.

Культурная программа этого дня и впрямь была насыщенной: литературно-музыкальный вечер молодых талантов с участием малой группы Уральского народного хора и зажигательными танцами гастролирующего башкирского ансамбля, прощальный ужин с семинаристами, на котором мастера читали свои стихи. Завершил вечер фуршет для руководителей семинаров, такой хлебосольный, что в гостиницу «Камея» Гюссара, уже изрядно захмелевшего после возлияний, под руки провожали Пронин и начальник управления культуры города Александр Шалобаев.

С фуршета они прихватили с собой авоську с тремя бутылками водки и нехитрой закуской, дабы окончательно убедить француза в уральском гостеприимстве. В гостиничном номере быстро накрыли стол. Гюссар вяло посопротивлялся, ссылаясь, что «уже набрался под завязку и напился до чёртиков» (он так и сказал, в очередной раз удивив Пронина своими познаниями в русском языке), но под решительным напором провожавших сдался.

Бывший пограничник и «афганец» Шалобаев, решив внести свой взнос в филологическую копилку учёного-слависта, заявил, что в его компании существует одиннадцать постоянных тостов, которые обязательно звучат за столом, когда собираются близкие друзья:

– О-ля-ля! – воскликнул Гюссар. – Я – друг России... Вы, Алекс, должны мне обязательно сказать свои тосты. Я их запишу... – Он потянулся к записной книжке, но взять её не смог – пальцы плохо слушались. Тогда француз махнул рукой, мол, говорите, я и так запомню.

Шалобаев отрицательно покачал головой:

– Нет, господин Луи, при всём моём великом к вам уважении тосты у нас так просто не говорят. Их произносят! А когда произносят, обязательно пьют! Иначе тост не сбудется... Такой обычай...

– О, обычай – это святое... – согласился Гюссар. – Произносите свой первый тост...

– За встречу! – улыбнулся Шалобаев и подбодрил француза:

– До дна, до дна, мсье! Иначе второго тоста не услышите...

Они выпили. И Шалобаев один за другим провозгласил здравицы: за друзей; за тех, кого рядом нет; за милых дам и во славу русского оружия... Каждый из тостов сопровождался обязательным наливанием и выпиванием. Видя, что француз уже совсем носом клюёт, Пронин, тоже изрядно поднабравшийся, но ещё твёрдо сидящий на стуле, неожиданно спросил Гюссара, энергично тряхнув его за рукав:

– Луи, ты помнишь, как говорил мне, что служил в армии? Ты правда подполковник?

– Уи... да-да, я – подполковник! – встрепенулся Гюссар.

– А как ты стал целым подполковником, если всего лишь переводчик?

Гюссар погрозил ему пальцем:

– Не простой переводчик, Мишель! Я был референтом у министра обороны...

Тут встрял Шалобаев и, нарушая очерёдность своих обязательных тостов, предложил:

– А давайте выпьем... за референта!

– А давайте... – согласился Гюссар, и они вдвоём с Шалобаевым выпили.

– И долго ты был референтом министра, Луи? – продолжил допрос с пристрастием Пронин.

Гюссар откинул голову. Обычно лощёного слависта было не узнать. Лицо его покраснело, а в холёной бородке застряли хлебные крошки.

– О, очень-очень долго... я был референтом... – с какой-то невыразимой мукой в голосе произнёс он так, что Пронину стало жаль его.

Но отступать было нельзя:

– И что же, Луи, честно ты служил своей Франции? – с вызовом спросил он.

– Очень честно... – обречённо кивнул Гюссар. – Как настоящий рыцарь...

– И ты заслужил что-то себе на грудь? Ответь мне, рыцарь, как офицер офицеру? Скажи мне, как Французская республика оценивает своих героев, которые честно служат ей? – Пронин жестом удержал Шалобаева от произнесения очередного тоста.

– Франция... Ах, моя милая Франция... Она оценивает своих честных героев... Она дала мне, своему рыцарю, два ордена... – пробормотал Гюссар, снова норовя ткнуться лицом в тарелку.

– А ну-ка, Луи, не спать! – удержал его от столь неблаговидного поступка Пронин. – Подъём, господин подполковник! Доложи-ка нам, своим добрым друзьям, какими орденами Франция наградила тебя, референта-переводчика?..

– По-оч-чёт-но-го легиона... с меч-ча-ми... – успел выговорить заплетающимся языком Гюссар и окончательно отключился.

«Вот те на! Переводчик, референт министра обороны, целый подполковник. И вдруг два высших ордена Франции, да ещё с мечами... Что ж этакое мог перевести этот рыцарь-переводчик, чтобы удостоиться таких орденов?.. – спросил сам себя Пронин и, трезвея, подвёл итог своим умозаключениям: – Вот тебе и славист! Точно – шпион!»

Они с Шалобаевым бережно уложили француза на диван, накрыли его одеялом и ушли, прикрыв за собой дверь и наказав дежурной по этажу с утра прибраться в номере иностранного гостя. На следующий день Пронин проводил Гюссара, Умнову, других гостей – руководителей семинаров в аэропорт Кольцово, откуда они разлетелись в разные стороны.

Пронин ещё долго не знал, что ему делать с информацией, полученной от известного слависта. Идти в компетентные органы? Засмеют: пьяный разговор к делу не пришьёшь. Скажут: рехнулся отставник на старости лет! Насмотрелся триллеров типа «Шпион, выйди вон!» или начитался французских детективов Гастона Леру...

Взвесив всё, Пронин никуда не пошёл. Свои сомнения и выводы он носил в себе до тех пор, пока однажды судьба не свела его с однокурсником Васей Орловым. Орлов, в отличие от самого Пронина, всё ещё продолжал службу. И служил не где-то, а на Лубянке, целым полковником и начальником отдела. Орлову за «рюмкой чаю» и поведал Пронин информацию о французском знакомом. Орлов проявил неожиданную осведомлённость о Луи Гюссаре.

– Ты прав, Миша, – весомо сказал он. – Слависты бывшими не бывают. Мы этого твоего Гюссара ещё в восьмидесятом из СССР выдворили за антисоветскую пропаганду. А в те годы такая формулировка обычно служила прикрытием истинной причины для выдворения иностранного подданного.

Пронин отметил, что Орлов говорит о КГБ – «мы», словно сам лично Гюссара выдворял, и осторожно спросил:

– Так, выходит, я – прав: этот Луи – шпион?

Орлов иронично улыбнулся:

– Ну, этого, Миша, я тебе сказать не могу. Ты же умный мужик, сам сложи два плюс два...

Пронина вдруг охватил праведный гнев:

– Так что же он к нам в Россию летает, как к себе домой? Почему вы его прямо у трапа самолёта не арестуете и не выдворите из страны с позором?

Орлов ответил вполне серьёзно:

– Не можем, Миша.

– Почему не можете! Вы же можете всё...

– Другие времена, мой друг, другие нравы! Недавно вышел указ о награждении этого твоего француза орденом Дружбы, и более того, первое лицо лично вручило орден мсье Гюссару в Кремле, поблагодарив за многолетнее укрепление взаимопонимания между нашими народами... Скажи мне, кто на этом фоне дерзнёт теперь сунуться к нему с какими бы то ни было обвинениями?.. Пронин скривился, как от зубной боли:

– Понятно теперь, – пробормотал он, хотя на самом деле ему ничего понятно не было. – Вот, этот Гюссар и твердил всё время, что он – лучший друг России... Что же это за друзья такие у нас, Вася, которых сначала из нашей страны выдворяют, потом они за «дружбу» с нами у себя на родине высшие ордена с мечами получают, а теперь мы ему ещё и благодарны быть должны? И само первое лицо, как ты выразился, ему лично российскую награду вручает? Неужели первое лицо не проинформировано, кто такой этот новый кавалер ордена Дружбы? И куда вы, чекисты, в таком случае смотрите?

Орлов ничего Пронину не ответил, хотя наверняка знал куда больше, чем мог сказать.

Источник: журнал «Урал», октябрь, 2022 г.

 

Александр Кердан. Стихи

Я — осколок советской эпохи,

Инородный для нынешних дней,

Что — кому-то, наверно, неплохи,

Но мне прежние годы родней.

Где — идея была и Держава,

За которую был я горой,

И Победы отцовская слава

Приходилась мне старшей сестрой.

И в лесах ещё не было гари,

И дымили заводы в стране.

Звёзды космоса Юрий Гагарин

Подарил всей планете и мне.

Комсомол, пионерия, школа…

Время было тогда молодым!

Я — советской эпохи осколок

И не стану вовеки иным.

Критиканам досужим не внемлю,

Помню прошлые годы, как есть…

Срок придёт и — войду в эту землю,

Где подобных осколков не счесть.

 * * *

Не может родина быть малой…

К. Скворцов

Милая родина,

Малая родина,

Дедов приземистый дом…

Дальше, конечно же, в рифму —

Смородина,

Та, что растёт под окном.

Рядом — малина,

Колючий крыжовник,

А за забором — репей…

Будь ты, хоть праведник,

Хоть уголовник,

Будь в этой жизни — ничей,

Здесь обретёшь,

Всё, что было утрачено,

Пусть никого не найдя…

Холмик над мамой,

Крестом обозначенный,

Сетка косого дождя…

Добрая мама —

Кровиночка алая —

Сделалась пядью земли.

Родина милая,

Родина малая —

Можно в горсти унести.

 

Поле брани

Нет ничего для нас важней пока,

Чтоб наш язык не превратился в «языка»,

Чтобы врагами не был взят в полон,

Замучен, лютой смерти предан он.

 

Чтоб был в строю – прекрасный и родной –

И вёл нас за собой на бой любой,

И, победив, чтоб жил в родной стране

С другими языками наравне,

Храня в себе, и драматизм, и боль,

Надежду славил, веру и любовь...

 

...Всё это будет после, а пока

Мы в бой идём за право языка

Собой остаться, подлинным, навек,

Покуда дышит русский человек!

Источник: «Территория слова», литературно-художественный альманах, №1 (8), июль, 2022 г.

 

Наша справка

Александр Борисович Кердан родился 11 января 1957 года в городе Коркино Челябинской области. Окончил высшее военное училище, военную академию и адъюнктуру Военного университета. 27 лет прослужил в Вооруженных Силах. Полковник запаса. Доктор культурологии.

Автор 77 книг стихов и прозы, вышедших в Москве, Санкт-Петербурге, на Урале, в Западной Сибири, в Азербайджане и США.

Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат Большой литературной премии России, многих всероссийских и международных литературных премий.

Член Союза писателей России. Сопредседатель Союза писателей России, координатор Ассоциации писателей Урала.

Живёт в Екатеринбурге. Бывал в Кузбассе. Так, в сентябре 2022 года в Кемерове принял участие в торжественном вечере «Живое слово», посвящённом 60-летнему юбилею Кемеровского областного отделения «Союз писателей России».

 

Архив новостей