Член Союза художников России Николай Вагин

Николай Николаевич Вагин родился в ноябре 1955 года в Сталинске (ныне – Новокузнецк) Кемеровской области. Стал третьим ребёнком в семье машиниста паровоза и служащей Сталинского авиаотряда.

Счастливое детство прошло в той части города, где с крыши родного дома видны были Старокузнецк, река Томь и голубятня по соседству.

Рисовал с тех пор, как себя помнит. Благодаря своему отцу и тёте быстро понял, что такое перспектива. В 10 лет в детской студии ИЗО Новокузнецка ему повезло с учительницей – Александрой Петровной Овсянкиной. Своих учеников она любила как родных, возила на пленэр в Саяны.

В 1972 года, после 9 класса, мальчишка сбежал в Красноярск, где год проучился в Красноярском художественном училище имени В. И. Сурикова у педагога Н. И. Рыбакова. Затем снова была школа, после – срочная служба в армии, и другое училище.

Николай учился на театральном отделении Кемеровского художественного училища (1974-1980) у М. Т. Ривина. Встреча с замечательным педагогом Марком Теодоровичем Ривиным многое изменила в жизни парня.

Женился он довольно рано на редкой красоты девушке Ларисе, похожей на цыганку. У молодых родилась чудная дочь Лена.

На четвёртом курсе Ривин помог с квартирой и работой художника-постановщика в Кемеровском театре кукол. Николай стал ездить в Питер и Москву, Прибалтику и на Урал. В 1984 году он взял отпуск на 10 дней за свой счёт и улетел в Москву.

Здесь состоялась его встреча с «великим и ужасным» Валерием Яковлевичем Левенталем, главным художником Большого театра, академиком, народным художником. И Вагин поступил в школу-студию имени В. И. Немировича-Данченко при МХАТе СССР имени А. П. Чехова.

Эта встреча окончательно решила судьбу Николая. Он попал в лучший тогда в Европе экспериментальный проект гения сценографии.

В 1990 году Николай Николаевич окончил Школу-студию по специальности художник-постановщик театра.

Работал в Кемеровском театре кукол (1979-1984, 1990-1991). Был главным художником Томского театра драмы с 1992 года.

Член Союза художников России с 1994 года. В 2010 году был избран председателем Томской организации СХР.

Доцент кафедры художественного образования Томского государственного педагогического университета.

Теперь – доцент, мастер курса «Художник-технолог сцены» в Кемеровском филиале Российского государственного института сценических искусств (Санкт-Петербург) – Сибирской Высшей школы музыкального и театрального искусства. Преподаёт такие дисциплины, как композиция сценического пространства, материаловедение, основы макетирования, рисунок и живопись, сценографическая композиция, технология изготовления театральной бутафории, технология театрального производства, технология художественного оформления спектакля.

В 2025 году под его руководством студентка филиала РГИСИ Екатерина Казакова стала победителем престижного национального чемпионата творческих компетенций ArtMasters.

С 1980 года Н. Н. Вагин – участник областных, региональных, всероссийских, всесоюзных, международных, зарубежных художественных выставок.

Лауреат премии Кемеровского обкома КПСС за лучшую сценографию года (1981). Лауреат премии губернатора Томской области за лучшую сценографию года (1995, 1997). Лауреат премии «Единство сценографии и режиссуры» международного фестиваля «Театр без границ» (2001). Лауреат премии губернатора Кемеровской области за сценографию к спектаклю «Мёртвые души» (2001). Награждён серебряной медалью Кемеровской области «За веру и добро» (2006).

Работы Н. Н. Вагина находятся в собраниях таких учреждений, как Томский областной художественный музей; Музей Томского областного театра драмы; галерея «Элекард П» (Томск); «Артгалерея» (Томск); выставочный зал «Томская гостиная»; в коллекции А. Сейнсбери (Лондон); частных коллекциях России, США, Франции, Германии, Италии.

По материалам Internet 

«Я родился художником»

Заметки Николая Николаевича Вагина о себе, своих близких, своей работе и своих привязанностях.

Родной город

Родился я в городе Новокузнецке. Был третьим ребёнком в семье. Наша семья жила на самой дальней улице, можно сказать, на окраине города, в районе «малоэтажка», в округе жило множество «мангалов», они работали на алюминиевом заводе, штамповали ложки из алюминия.

В нашем районе было пять больших заводов, для сравнения, в Томске есть шпалопропиточный завод, его площадь составляет триста метров на сто, КМК в Новокузнецке – семь километров на три с половиной, а Запсиб – пятнадцать на семь километров – это по площади половина Томска.

Вот в таком промышленном районе на улице Крепостной, 5, мы и жили. Мы – дети, часто находили старинные монеты, например, алтынные, даже серебряные находили.

Отец

Мой отец был на фронте в составе 13-й гвардейской стрелковой дивизии, позднее в Сталинграде она была названа Сибирской – в ней было очень много сибиряков.

Если почитать Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», там есть описание той войны с бытовой точки зрения. И я помню, что в детстве, когда мне ставили горчичники, отец рассказывал мне очень много эпизодов, которые происходили с ним на войне, эти истории меня отвлекали, и я не орал.

Отец воевал в Сталинграде, потом в Севастополе, освобождал Одессу, Болгарию, Румынию, Чехословакию. Рассказывал реальные истории из военной жизни, никакому Голливуду и не снилось то, что в реальной жизни происходило на войне.

Отец ушёл на фронт в возрасте девятнадцати лет. Сначала был снайпером, потом служил в разведке. Наши войска не были защищены, говоря прямо, они всё время шли на смерть и то, что рассказывал отец, было пугающе откровенно.

Когда-то давно я с супругой Ларисой, ездил отдыхать. Мы были на Украине, под Одессой я всё искал село Зелёный гай, ведь отец рассказывал, что они проходили это село. Есть оно и в Донецкой области, и есть одноимённое село под Одессой. Вероятно, отец был именно в том же районе, потому что они освобождали Одессу. И вот он рассказывал, что на окраине села нашли колодец полный младенцев-утопленников. Детей этого села утопили отступающие, а кто были эти отступающие – фашисты или бандеровцы, они не знали. И это только эпизод…

Чувство Родины

Мы с братом играли в войну настоящим оружием: я «стрелял» из автомата ППШ, а у брата был пулемёт Дегтярёва. Естественно, патронов никаких в них не было.

Это были шестидесятые годы, но оружие всё ещё продолжали везти на переплавку в Новокузнецк. У соседских мальчишек были выточенные деревянные автоматы, а у нас настоящие. Нам завидовали.

Мой старший брат выучился в мединституте на санитарно-гигиеническом факультете. Сейчас он живёт в Америке, на данный момент на пенсии, так сказать, обычный американский пенсионер, когда-то работал главным врачом санэпидстанции.

Наверное, именно с тех самых пор, когда мы мальчишками играли в войну, держали в руках настоящее оружие, с которым когда-то наши солдаты воевали и защищали нашу Родину, у меня появилось чувство, что родную землю надо защищать.

Я дружу с разными людьми, из разных стран, в том числе и с американцами, и что я хочу сказать, обычные рядовые люди нормально к нам относятся, во всяком случае, я не чувствую вражды к нам, к русским.

Отчий дом

Как я уже говорил, отец ушёл на фронт в 19 лет, а вернулся в возрасте 22-х. Как в жизни любого человека мама и папа для меня являлись неповторимыми людьми. Они очень много времени нам уделяли, но мама, конечно, больше хотя бы в силу того, что она мать, женщина. Стирали тогда вручную, воду носили из колодца.

Как я теперь понимаю, художник во мне зародился именно тогда. От рождения Господь даёт всем какой-либо талант, и мы можем им воспользоваться или нет.

Я вырос на окраине города, в частном деревянном доме, наш дом стоял на самой высокой точке на нашей улице. У нас был большой мощёный двор, большой огород с теплицами. Была у нас так же баня, которую папа сам выстроил. Наличники на окнах, мебель – всё это папа сделал своими руками.

Надо сказать, что он не был профессиональным столяром, но до войны посещал столярную мастерскую, помогал столяру. И вот как пригодилось, всю обстановку в наш дом папа сделал сам: шифоньер, буфет, кровать, стол. И вся эта мебель была декорирована точёными элементами. Он сам всё вытачивал, морил, красил, лакировал.

По площади наш дом был приблизительно десять на восемь метров. Наш дом был самым красивым в округе. Жили мы на втором этаже, а на первом у нас была печка и теннисный стол. Вся улица ходила к нам играть в теннис. На втором этаже располагались наши комнаты и зал с мебелью.

Первый этаж нашего дама был низкий, а второй высокий. На первом этаже были балки, но это были не привычные деревянные балки, а старые рельсы – первая отливка КМК, на них было отлито: «Надя 1934 год». Очень символично, мою родную сестру зовут Надежда. Сейчас моя сестра живёт в городе Юрга, замужем за офицером.

Был случай в моей жизни. Это был приблизительно 1967 год, я залез на дерево, упал и отбил себе лёгкое. На тот момент Новокузнецк был очень загазованным городом, всё это сильно влияло на моё тогдашнее самочувствие, и наша семья по этой причине была вынуждена переехать из Новокузнецка в Юргу.

На тот момент в Юрге был военный завод. Мы продали дом, оставили в нём всю нашу мебель. Так вот, папа на новом месте, в новом доме точно так же сделал новую мебель. Помню, первое, что он построил в новом доме, – ворота, калитку, забор.

Сибирские ворота – это ворота с двойными столбами, с набалдашниками, перекладинами, он строил так, как было когда-то в его родительском доме, в деревне Ласково. Дом в Юрге, в который мы переехали, построил мужчина по фамилии Кваченкин. Мы жили на втором этаже этого дома, а его семья – на первом.

Помню, у нас был проигрыватель в пластмассовом корпусе, назывался он, по-моему, «Рига 5», такого проигрывателя ни у кого в нашей округе не было, и мы считались круто продвинутыми.

Я только потом начал понимать, что из всей нашей улицы мой отец и ещё один человек по прозвищу Американец были фронтовиками. Американец был в плену, его освободили американские военные, вот по этой причине его так и прозвали. Он побывал в Америке и Канаде, привёз целый вагон добра на родину.

Конечно, всё это конфисковали, оставили ему только аккордеон. Шикарный был инструмент. Мой отец мечтал научиться играть на нём. Бывало, отец с Американцем собирались и что-то разучивали, пытались играть.  

Все остальные на нашей улице проходили, так сказать, по 58-й статье (Уголовный кодекс РСФСР 1922 года в редакции 1926 года и более поздних редакциях устанавливал по этой статье ответственность за контрреволюционную деятельность. Отменена в 1961 году) – государственные преступники, тихие, покойные люди, довольно забитые. Когда-то они все отсидели и государство «закрыло» им рот навсегда.

На их фоне мой отец был достаточно бойким. Хотя, не было у нас никакой антисоветчины, люди просто жили, занимались своими огородами, выращивали помидоры, яблони, груши.

В плане устройства нашего дома и быта всё было очень хорошо. В Новокузнецке папа работал машинистом на железной дороге. Но не надо забывать, что мы жили там в рабочем квартале. В те дни, когда он шёл с работы с зарплатой, мы с братом ходили встречать его с ружьём.

В Юрге папа тоже работал на железной дороге – на вывозе продукции военного завода.

Надо сказать, что мой отец происходил из семьи староверов. Фамилия Вагины происходит от названия притока Северной Двины – реки Вага. Если ехать по железной дороге в сторону Кемерова с востока, самая последняя станция Красноярского края называется Вагино. Когда-то очень давно предки отца переселились в эти края, и их фамилия получила там довольно широкое распространение. Есть так же веточка нашего рода на Алтае. Но надо сказать, мой отец верующим не являлся.

Студия изобразительных искусств

Моя мама была простым синоптиком на аэродроме, но почему-то она очень хотела, чтобы я был скрипачом, откуда появилось у неё такое желание, сказать сложно. Она купила мне чёрную папку для нот с изображением лиры.

Но на тот момент я был ещё совсем маленьким ребёнком, и как раз в силу того, что я был мал, не смог сдать простой экзамен, таким образом, со скрипкой было покончено раз и навсегда.

Затем мама записала меня в детскую студию изобразительных искусств Новокузнецка, художественных школ тогда ещё не было.

Студия располагалась в здании Дворца алюминщиков – это совершенно шикарное здание с множеством декоративных элементов на фасаде, огромными залами. Именно там я впервые увидел Муслима Магомаева и Иосифа Кобзона. Это был, наверное, 1963 год, тогда они были битломанами.

Конечно, мы тогда все равнялись на «Битлз», хотелось им подражать даже в мелочах. Помню, у нас был прибалтийский магнитофон «Айдас».

Возвращаясь к учёбе в изостудии, добавлю, что мой папа очень хорошо рисовал и, не исключаю, что именно по этой причине этот талант во мне развился. Не было никакого детского периода рисования, сколько себя помню, я всегда хорошо рисовал и мне всегда нравилось рисовать.

Случилось так, что по каким-то причинам в изостудию Дворца алюминщиков я ходить перестал, наверное, по причине удалённости от нашего дома. Мама перевела меня в изостудию поближе, и я уже мог сам в неё ходить. Помню, что очень стеснялся своей папки для бумаг, мальчишки, естественно, меня дразнили, и я очень бойко и даже ожесточённо дрался, защищая свою честь и достоинство. Остался даже небольшой шрам на лице.

Когда нам на занятиях в ИЗО объясняли воздушную перспективу в Новокузнецке, говорили: «Видите, дальний дом совсем синий, а тот, что ближе, виден более прозрачно». И оно действительно было так, настолько был загазован воздух Новокузнецка.

В Юрге в этом плане всё сильно отличалось, поначалу я даже ничего не мог понять, так что учиться писать акварелью мне было проще в Новокузнецке.

Побег во имя искусства

Общеобразовательную школу я бросил в девятом классе.

В Красноярское в художественное училище принимали уже после восьмого класса, я всё ждал, когда родители меня опустят, но делать они этого не хотели и находили разные предлоги для отказа.

На самом деле они хотели, чтобы я стал «нормальным» человеком, а потом уже, получив профессию, как все «нормальные» люди, мог бы заниматься чем угодно. Брат и сестра учились, приобретали профессии, которые смогут их прокормить. В конце концов, я понял, что меня просто обманывают, и решил поступить кардинально: бросил школу и тайно уехал из дома, сообщив родителям телеграммой куда я исчез и по каким причинам.

Годы учёбы

У меня никогда не было чувства или сомнений, что я не поступлю. Поехал в Красноярск, поступил в художественное училище и обнаружил – преподают там слабее, чем учили нас в Новокузнецке.

Один старшекурсник, с которым мы вместе учились в новокузнецкой изостудии, посоветовал: «Бросай свой факультет, там тебя только краски месить обучат, что ты и так умеешь. Поступай на театральное отделение, и тебя как минимум научат читать пьесы, думать, как решить сценическое пространство, ты будешь образованным человеком...».

И я отчислился из Красноярска, а затем поступил в Кемерово на театральное. Мне повезло, я попал на курс к Марку Теодоровичу Ривину. Этот художник – легендарная фигура для советского театра.

Я стал театральным художником, первые пять лет после учёбы отработал в Кемеровском театре кукол. Театр кукол в те годы власти контролировали не так жестко, как драматический, там было ощущение свободы.

А вскоре в кемеровскую драму приехала молодая питерская команда. Марк Теодорович общался со всеми интересными людьми, кто появлялся в городе, и на сей раз отправился вместе с нами, студентами, в драму. Мы сразу нашли с режиссёрами из Ленинграда общий язык.

Я в то время уже стал главным художником в театре кукол, но согласился перейти в драматический «с понижением» – художником-исполнителем, декоратором. Однако, проработали вместе с питерцами мы недолго – в конце сезона обком партии решил уволить всю нашу команду из театра, видимо, спектакли показались им слишком смелыми.

Тогда я отправился в Москву, чтобы продолжать учёбу. Возможности в Москве, конечно, были совсем другие. Тогда началась перестройка, и студентов отправляли в Европу и Америку. У нас преподавали лучшие художники поколения 1920-1930-х годов.

Судьба

Как я уже говорил, родился я в Новокузнецке на улице Обнорского, прямо там же находилась заводская станция, а вырос на улице Крепостной. Моя будущая супруга Лариса была дочерью секретаря горкома партии, и их семья жила метров на двести или триста ниже нас на той же улице. Их семья в своё время тоже переехала из Новокузнецка в Юргу: её отца перевели по службе. Так что, когда начинаешь вычислять уже пройдённые пути, понимаешь, что в жизни нет ничего случайного.

Видимо, так же неслучайно я попал в Томск, и этот город довольно скоро мне понравился. Я перевёз сюда свою семью.

Томск – это один из замечательнейших городов Сибири, и вообще, России. И люди здесь проживают удивительные, образованнейшие. Здесь почти каждый кондуктор в общественном транспорте имеет высшее образование, правда, в этом смысле ценность высшего образования теряется. С одной стороны профессионалам в Томске труднее, а с другой стороны проще: в первом случае – судят строже, а во-втором – есть все шансы быть понятым.

Помню, меня поразило, что, когда я приехал в Томске в театр на монтировочную репетицию, мой макет уже был воплощён в жизнь. Я только в Большом театре и в Свердловской опере в СССР видел, чтобы декорации были готовы в срок. Даже на Таганке иногда не успевали.

Мои знакомые, которые работают в столярных мастерских, я сейчас не о хозяевах говорю, а о простых столярах, они ходят с жёнами на премьеры в театры. Это просто немыслимо, такого нет ни в Кемерове, ни в Новокузнецке, ни в Красноярске. Я просто изумляюсь!

Бывает, они меня спрашивают: «А вы вот это видели?» А я, например, не видел. И тогда они удивляются: «Как же так, вы же театральный художник?!»

Очень ценно, что такие люди в Томске живут, так должно быть. И я рад, что однажды посетил этот город, и он стал мне родным.

Записала Ирина Лугачёва

Источник: https://grandmuseum.ru/artist/vagin-nikolay-nikolaevich/

Из интервью «Время – это не деньги, а жизнь»

Художник Николай Вагин человек удивительный. Оформленные им спектакли обычно выдерживают много аншлагов. Увлекательные театральные байки он может, кажется, рассказывать часами.

Учился в столице у лучших художников, но вернулся в Сибирь. Каково это – быть театральным художником и почему теперь он сосредоточился на живописи, чем особенны современные студенты и зачем он много лет увлечённо разбирал старые автомобили? Николай Николаевич рассказал обо всём «Афише»:

– Николай Николаевич, почему именно театральный художник? Как вы выбрали такую специализацию?

– Я вырос в Новокузнецке, там и начал заниматься в детской студии ИЗО. Учиться поехал в Красноярск, поступил в художественное училище, и обнаружил – преподают там слабее, чем нам в Новокузнецке. И я отчислился и поступил в Кемерово, на театральное.

Повезло, я попал на курс к Марку Теодоровичу Ривину. Когда был студентом четвёртого курса, он помог мне устроиться в Кемеровский театр кукол, где тогда работал очень «живой» режиссёр, он сулил мне делать взрослые спектакли.

А вскоре в кемеровскую драму приехала команда из Ленинграда. Мы нашли с ними общий язык. Я согласился перейти в драматический театр художником-исполнителем, декоратором. Но проработали вместе мы недолго – в конце сезона всю нашу команду из театра уволили. И я отправился в Москву, продолжать учёбу.

– И поступили в школу-студию имени Немировича-Данченко при МХАТе, на курс известного художника Валерия Левенталя…

– Сама учёба не так уж отличалась от обучения в Кемерове, но возможности в Москве, были совсем другие.

У нас преподавали лучшие художники поколения 1920-1930-х годов. Например, графику вёл Сергей Алимов, автор знаменитых мультфильмов и художник серии книг «Современная литература». Очень ощущалось, что Москва – город, насыщенный культурой. Это не Кемерово, у которого нет истории, а сам город появился на базе посёлка каторжан…

– Почему же вы не остались в Москве?

– Если всерьёз относиться к искусству и к жизни, то жить надо там, где тебе удобно, а работать там, куда тебя зовут.

В Москве надо постоянно пробиваться и пробиваться. Олег Шейнцис, главный художник Ленкома, звал меня в их театр вторым художником, но Марк Захаров был против – он хотел, чтобы работал один Олег. Левенталь приглашал меня к себе в Большой театр ассистентом, делать макеты спектаклей, но я сказал, что пойду только автором.

Я уже тогда достаточно поработал. В те годы была замечательная возможность для студентов – за деньги государства на свои курсовые постановки приглашать с собой ассистентом своего преподавателя. Так я на третьем курсе стал художником «Евгения Онегина» в Саратове, привез с собою Ефима Удлера, великолепного художника по свету. Такая получалась практическая учёба.

Левенталь все чётко продумал: если бы студента изолировать от жизни, то из вуза он выходил бы, как овощ из теплицы, неподготовленный к реальности. А когда студент со второго курса работает, то узнаёт всю «кухню» театра – что там много врут, воруют, пьют и ведут себя необязательно. Для работы с такими весёлыми ребятами должно быть чувство юмора или железная воля.

– А почему все-таки решили вернуться в Сибирь?

– Когда я учился на последнем курсе, то стал художником четырёх спектаклей: «Евгения Онегина» в Саратове, оперы «Фауст» в Свердловске (это были мои дипломные работы), комедии в Новосибирске в «Красном Факеле, и в Кемерове помог своему другу-режиссёру – оформил его дипломный спектакль.

После премьеры директор драмтеатра в Кемерово вручил мне ключи от квартиры. А я не собирался там работать, я накануне съездил на стажировку на Запад (местные газеты любили приврать, и «Кузбасс» даже сообщал, что я переехал в Лондон). И тут предлагают остаться в Кемерове…

– Вы сразу согласились?

– Звоню жене Ларисе, спрашиваю: «Что делать?». Она отвечает: «Ключи бери, а потом будешь думать».

На дворе был 1990-й год, чувствовалось, что перестройка скоро закончится. Квартира оказалась неплохая, в центре города. Жена заявила мне: «Раз ключи взял, теперь должен отработать», и я с нею согласился. Привёз с собой режиссёра – художнику нельзя одному в театр приходить.

Но режиссёр, который согласился ехать со мною в провинцию, был из школы Романа Виктюка. Я не знал, что он «голубой». Он сообщил мне об этом накануне отправления поезда Москва-Кемерово с лучезарной улыбкой: «Коля, я гомосексуалист! А ты?» А я нет, я понял, что наш театр рухнул…

Между тем я уже представил режиссёра директору и управлению культуры. Наше сотрудничество с этим человеком осталось анекдотом (но про театр можно рассказывать только анекдоты, ведь впечатления можно только переживать).

Вместе спектаклей мы не поставили, он приглашал художников одинаковой с ним сексуальной ориентации. А я позвал Кирилла Данилова из Москвы, крепко пьющего, творческого человека железной воли. Я понимал, что с ним тот режиссёр не сможет вместе работать и уволится. Так оно и вышло.

– Но вы всё равно перебрались из Кемерово в Томск…

– Я посетил театральную лабораторию на Алтае и там услышал, что в Томске появился хороший режиссёр Олег Пермяков. Хочу отметить, что Томск – город в плане зрителя самый лучший. Тем, кто вырос в Томске, трудно понять, насколько это культурный, хорошо образованный город. Зритель того же уровня только в Москве. В Петербурге он и то другой, там могут не хлопать весь спектакль, артисты уже думают: «Провал», – а в финале зал взрывается овацией.

Томская публика 1990-х годов была даже лучше московской, там ходили в Ленком, на Таганку, в театр на Малой Бронной, а в остальных залах собирались приезжие. В Томске был устойчивый зритель.

Первый мой спектакль в городе был не с Пермяковым, а с его однокурсником Вовой Злобиным, довольно слабым режиссёром, недолго поработавшим в Кемерове. Володя – он философ, обычно думал: «Спектакль не получается, ничего, в следующий раз получится».

Мы ставили с ним в томской драме «Сцены из супружеской жизни» Бергмана. Когда главный режиссёр театра Пермяков увидел мой макет, то сразу предложил мне стать художником драмы.

– В Томск вы перебрались ради работы с Пермяковым или театр привлёк вас ещё чем-то?

– Меня поразило, что, когда я приехал на монтировочную репетицию, мой макет уже был воплощён в жизнь, декорации были готовы в срок. Даже на Таганке иногда не успевали. Потом поразился, когда увидел, что высокая женщина несёт на себе тумбочку, устанавливает её на сцене. Спрашиваю: «Кто это?». Мне отвечают: «Классный завпост Галина Михайловская».

Мне сказали, что будет достаточно сделать макет, а дальше она проследит, чтобы всё было сделано. Я согласился прийти в Томск, но не главным художником (это должность идеологическая). Директором театра тогда был Александр Жеравин. Хорошим директором – он доставал деньги и уходил в сторону.

– Спектакли Томского драматического театра в начале 1990-х становились событиями?

– Наши «Два веронца» выдержали 15 аншлагов, «Женское постоянство» – 17. У меня всё записано, есть точные данные, потому что моя жена тогда работала в кассе. Когда в голодное время у тебя такие аншлаги, а люди в зале плачут в том месте, где вам с режиссёром нужно, то ты начинаешь верить в своё дело.

Это продляет жизнь режиссёрам, артистам и художникам. С одной стороны, работа на износ (надо вложить в спектакль 500 процентов как минимум, чтобы получилось на 70 процентов), с другой – аплодисменты стоят больше, чем деньги.

– Сегодня вы в театрах не работаете?

– Из драматического ушёл из-за директора Мучника.

Работал с теми режиссёрами, с кем мы хорошо понимали друг друга, с кем ставить спектакли было удовольствием. Например, с Олегом Пермяковым, но потом мы рассорились. Сотрудничал с Серёжей Болдыревым, Феликсом Григорьяном, Олегом Афанасьевым, но их уже нет в живых.

Пробовал работать с 30-летними режиссёрами, но заметил: если 56-летними интересно с помощью искусства что-то о жизни узнавать, то молодым – нет.

Сейчас я преподаю и занимаюсь живописью (наконец стал в этой сфере профессионалом – зарабатываю картинами деньги).

– Где вы преподаете, и сильно ли сегодняшние студенты отличаются от тех, кто собирался стать художником в 1970-е?

– Преподаю в ТГПУ, в Кемеровском институте культуры.

А студенты очень отличаются. Мой прошлый курс – это дети начала 1990-х годов, когда родителям было не до них, приходилось как-то выживать в непростое время. Это дети живые, добрые, симпатичные, но они ничего не знают. Они не только не в курсе, кто такой Тарковский, но и не смотрели никаких российских фильмов. Не знают Миронова и Машкова.

Из русских художников самым продвинутым студентам знакомы только Шишкин, Репин и Левитан. А им полагается знать всех, даже авторов второго-третьего эшелона, всех веков, от античности и до наших дней. Когда ты любишь своё дело, то находишь любую информацию. Когда просто сидишь в институте «от и до» или не ходишь на лекции, то выпускаешься с пустой головой и душой, без знаний.

На днях увидел свой новый курс – там уже взгляд у людей более осмысленный, родители этого поколения не только бились за еду, а ещё и воспитывали детей.

К сожалению, сейчас много девчонок учится в институте, у нас было больше половины курса парней…

– Почему это плохо, что парней меньше, чем девушек? У мужчины больше шансов стать талантливым художником?

– Женский пол более чутко и тонко организован психически, девушки ранимые, эмоциональные и лучше подходят для искусства. Но обычно они влюбляются, выходят замуж и на несколько лет или навсегда попадают в «бытовую яму», посвящают себя семье.

Парни же дураки – они думают, что главное в жизни деньги. Им раньше говорили, что главное партия, теперь популярно американское выражение: «Время – это деньги». Это неправильно. Время – это жизнь, а не деньги. Сделал деньги, их проел или скопил, – и что?

Ценить можно не деньги или комфорт, а все виды жизни, тогда у тебя будет богатая палитра. Но мужчины все силы отдают карьере. Так что, хотя с девушками легче работать, но потом получается, что средний парень продолжает творить и быстрее развивается, пока женщина посвящает время семье.

– А что для вас в жизни важно, кроме семьи и работы? Есть какие-то серьёзные хобби?

– Они все параллельны с искусством, возникают от любознательности.

Лет 15 я занимался старыми советскими автомобилями, разбирал их своими руками. Купил старую «Волгу», начал её ремонтировать, увлёкся, разобрал её, вычистил своими руками. «Победы» разбирал, знаю каждый винтик почти в любом советском автомобиле. Всё свободное время проводил в гараже, маленький сын на вопрос: кем работает его папа? – отвечал: «Машиной». Он часто видел меня в гараже, а в мастерской не бывал.

Потом потихоньку эта история закончилась, интерес пропал, хотя моя машина до сих пор на ходу.

Теперь, кажется, начинается новая история. Меня всегда интересовало подводное плавание. Летом отдыхали в Болгарии, там всё дешево, в том числе и подводное плавание. В следующем году подумываю заняться им вместе с сыном, посмотреть, что там таится под водою.

Когда-то мне было любопытно посмотреть, почему машина ездит, теперь влекут морские глубины. Оказаться там, где ещё не бывал, узнать что-то новое – это моё главное хобби.

Беседовала Мария Симонова

Фото: Роман Сусленко

Источник: сайт «Томская афиша»: https://obzor.city/afisha/text/read/6012http://www.hstyjx.cn/