Геннадий Никитович Падерин – писатель и журналист

Родился 22 декабря 1921 года в селе Кудара Кабанского района Бурятской АССР. В 1939 году поступил в Новосибирский транспортный институт. Из-за нападения гитлеровской Германии на СССР в 1941 году учёбу пришлось прервать.

Участник Великой Отечественной войны. На фронте провёл в общей сложности около года. Участвовал в боях под Сталинградом, где получил тяжёлое ранение. Лечился в военном госпитале в Ленинске-Кузнецком.

После демобилизации заочно окончил факультет журналистики Московского государственного университета. Работал в газетах «Железнодорожник Кузбасса» (Кемерово), «Гудок» (орган Министерства путей сообщения). С 1964 года заведовал отделом очерка и публицистики журнала «Сибирские огни» (Новосибирск).

Много ездил по Сибири, Дальнему Востоку, Средней Азии. Впечатления от поездок легли в основу его очерков, рассказов, литературных сценариев, по которым поставлен ряд документальных фильмов.

Член Союза журналистов СССР. Член Союза писателей СССР (1962).

Автор очерковых сборников: «Пятнадцатое чудо». Очерки. (Кемерово, Кн. изд-во, 1963); «Две строчки в песню» (Кемерово, Кн., изд-во, 1964); «Рельсы идут на Восток». Очерки.  (Новосибирск, Кн. изд-во, 1960); «Земля новых адресов». Очерки. (Новосибирск, Кн. изд-во», 1961); «Письмо двухтысячному году». (Для мл. школьного возраста. Новосибирск, Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1967); «Страна, открытая дважды». Очерки о Сибири и Дальнем Востоке. (М. – Петрозаводск, «Прогресс», 1964. – На фин. яз.).

Его перу принадлежат книги прозы: «На лезвии риска», «Шахматы из слоновой кости», «В зоне неизведанных глубин», «Были лесной сказки», «Вверх по реке времени», «Русский шрам», «Обвиняемый – страх» и многие другие.

Сборник очерков «Сибирь вчера, сегодня и завтра» в 1964 году был переведен на языки стран Западной Европы. Его произведения можно прочесть на английском, немецком, французском, испанском, монгольском, китайском и других языках.

Лауреат литературной премии имени Н. Г. Гарина-Михайловского (Новосибирск, 1985).

Награждён: орденами Отечественной войны II степени, «Знак Почёта», Трудового Красного Знамени; медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и другими наградами.

Последние годы жил и работал в новосибирском Академгородке. Писателя и журналиста не стало 10 августа 2012 года.

Собинф

Геннадий Падерин. Из очерка «Когда не спрятаться за дубль…»

«Письмо начиналось так: «Вот если токарь там, слесарь или ещё кто допустит на производстве брак продукции, его наказывают – штрафуют, объявляют выговор, понижают разряд и т. п. Почему же писатели избавлены от таких мер, даже если печатают явный брак?!»

Слова «явный брак» были дважды подчёркнуты, и эти две жирные чёрные змейки ужалили меня в самое сердце: письмо пришло как отклик на публикацию очерка, в котором автор письма фигурировал в качестве главного героя.

Чем мог разобидеть я его? Разобидеть до такой степени, что он готов был обрушить на меня штраф, выговор, понизить мне раз ряд?.. Мы «притирались» с ним друг к другу с большим трудом. Он оказался человеком, перенасыщенным полемическим азартом, болью давних и недавних обид, невероятный количеством самых разнообразных знаний, – всё это он обрушивал на меня без какой-либо системы, захваченный желанием доказать во что бы то ни стало свою правоту, обрести в моём лице убеждённого сторонника и союзника.

Беседа наша, подобно плохо объезженной лошади, то и дело выбивалась из колеи, устремляясь вдруг на обочину, а то и вообще в дикое поле, мне приходилось хватать её под уздцы, останавливать, возвращаться вспять. Короче говоря, собеседник совершенно меня вымотал и глубокой ночью, увидев, что силы мои на исходе, стал поить крепким горячим чаем. И почему-то в моей памяти осталось, будто я пил той ночью чай из огромной посудины – из литровой эмалированной кружки. Так потом и написал в очерке.

«...Вы там насочиняли – дескать, угощал вас чаем из литровой эмалированной кружки. Может, для вас это и мелочь, но уж коли взялись писать документальную вещь, надо во всём правды придерживаться: кружка-то была не литровая, а поллитровая и не эмалированная, а фаянсовая...».

Откровенно говоря, в моих глазах это действительно выглядело мелочью. Но почему же такая мелочь оказалась способной задеть самолюбие, даже обидеть? Почему? Видимо, литровая эмалированная кружка связывалась в представлении автора письма с каким-то временным, с каким-то по-холостяцки безалаберным и примитивным бытом, тогда как он жил устоявшейся жизнью, в семье, в уюте, дорожил этим уютом и гордился им, гордился достатком в доме, обеспеченным годами труда, а хорошая посуда – одно из свидетельств такого достатка...

Так, во всяком случае, объяснил я себе его обиду на невнимательность писателя. Эпизод этот я припомнил сейчас потому, что он представляется показательным с точки зрения особенностей документального жанра, особенностей, о которых поневоле начинаешь размышлять с самых первых опытов в этом жанре.

Бывает, авторы рассказов или повестей берутся их переделывать после публикации, создают новые, более совершенные, как им кажется, варианты, новые дубли. Документальная основа исключает подобные переделки, здесь сразу всё «всерьёз и набело». В самом деле, оглянемся на этот же случай с эмалированной, то бишь фаянсовой кружкой: почему так болезненно реагировал герой очерка? Да потому, что это человек, взятый из жизни. Взятый вместе с его подлинными фамилией, именем и отчеством с его служебным и домашним адресами, а главное – со всем кругом родных и близких, друзей и знакомых, каждый из которых (это-то я знаю по опыту) не просто читатель, а дотошнейший ревизор содержания и непреклонный прокурор в суде над малейшими писательскими неточностями.

…Если в литературной работе вообще, в литературной работе как таковой, без бдительного внутреннего, редактора – этого лоцмана в словесном океане – велика опасность сесть на рифы, то документалисту, коль скоро его лоцман подслеповат или не очень внимателен, лучше вообще не выходить из гавани, не пускаться в плавание. Корабль, быть может, и достигнет порта назначения, однако жертвы в пути неизбежны.

В 1957 году под Новокузнецком, на так называемой Антоновской площадке, началось сооружение гигантского предприятия – Западно-Сибирского металлургического завода. На стройку двинулась молодёжь. Со всей страны. Энтузиасты, романтики, горячие головы – задор и сила! С такими горы передвигать, реки вспять поворачивать, только покажи им цель, нарисуй перспективу. Стратегическую линию, так сказать, определили, чтобы не в потемках шли, не одну свою растворомешалку видели, не в один свой верстак носы уткнули... Необходимость такого стратегического осмысления предстоящей грандиозной работы лучше всех понимал начальник строительства Николай Трифонович Казарцев.

Однажды он собрал съехавшуюся на Антоновскую площадку молодёжь и провёл трёхчасовую беседу, во время которой рассказал и о значении металла в жизни страны, …и о надеждах, возлагаемых на будущий 3ancиб, естественно, и об особенностях его возведения. Об особенностях, о масштабах, объёмах, выразив всё это в кубах, тоннах, квадратных метрах.

Мне довелось в то время побывать на стройке – я собирал материал для очерка, включив в него и лекцию Казарцева, как назвал для себя состоявшуюся беседу с молодёжью. Содержание этого важного разговора я воспроизвёл со всей возможной точностью, но...

Но, будучи напуганным с первых литераторских шагов профессиональными напутствиями мэтров о противопоказании удожественному произведению «сухой цифири», о том, что на читателя, якобы, нагоняет тоску уже самый вид чисел – любых чисел (почему, видимо, в иных произведениях даже годы изображаются не цифрами, а словами), будучи напуганным этим устоявшимся предубеждением, я постарался удалить из лекции Казарцева все кубы, тонны, метры, заменив их художественными, как мне казалось, образами.

Казарцев в моем очерке говорил так:

«– Чтобы подготовить к пуску только первую домну – вы слышите? – одну лишь первую домну, наши каменщики должны пропустить через свои руки полтора экватора кирпича.

– Что значит полтора экватора? – не поняли ребята.

– Это у меня подсчёт такой: если весь кирпич, что ляжет в первую домну, вытянуть в один ряд, в цепочку, кирпичная цепочка полтора раза обернётся вокруг Земли».

А когда пошла речь о намечаемых земляных работах, он сообщил, что при сооружении фундаментов под основные цехи будет перекопано столько земли, что её хватило бы на десять пирамид Хеопса. Общую же стратегию стройки, он выразил у меня следующим образом:

«– В наши дни каждая большая стройка опирается на трёх китов. Первый кит – жильё, второй – промышленная база, третий – подъездные пути. Только после того, как будут загарпунены все три кита, можно приступить к строительству самого завода».

Вскоре после опубликования очерка я вновь приехал на Антоновскую площадку. И, как обычно, прежде всего заглянул в редакцию многотиражки. Редактором тогда работал Гарий Немченко – ныне писатель. Он хитро улыбнулся и пригласил:

– Ты же с дороги, айда в столовую – подкрепим силы!

И почему-то повёл меня в столовую мимо барака, в котором размещался в то время клуб строителей. И не помню уж, под каким предлогом, затащил в клуб. И, как бы между прочим, задержался возле стенной газеты. Правая половина трёхметрового полотнища газеты сразу привлекла внимание: там развернулась целая галерея дружеских шаржей. И открывал галерею... Николай Трифонович Казарцев.

Художник изобразил его на палубе китобойного судна, что бороздило океан вдоль линии экватора – пунктира, составленного из кирпичей, Казарцев стоял у гарпунной пушки, целясь в желтевшую среди зелени океанских волн египетскую пирамиду... Встретились с Казарцевым. Увидев моё расстроенное лицо, он понимающе улыбнулся:

– Понимаю, показали уже стенгазету?

И принялся утешать:

– Суть моих речей верно в очерке отражена? Верно! Ну, а насчёт формы...

…Мне часто вспоминается шутка Марка Твена: журналист – это человек, который знает всё на свете, только недостаточно точно.

Писатель, работающий в документальном жанре (если он не однолюб в смысле темы), тоже должен знать «всё на свете», но знать совершенно точно. Без каких-либо поблажек для себя, без какого-либо извинительного «пируэта» для читателя – не посетуй-де на неточности, поскольку, сам понимаешь, я не инженер. Или не слесарь. Или не машинист электровоза. Или не учёный. Не посетуй...

А читатель как раз вправе посетовать. Вправе ждать от автора, что копь скоро он взял на себя смелость написать, скажем, о слесаре, так в слесарном деле (хотя бы по части теории) обязан быть докой. В прямом и полном смысле этого, не заслуженно приниженного, слова.

Не знаю, как кому, а мне лично представляется несомненным: если браться о таком человеке писать, то произведение это должно быть документальным. …Ты пишешь и постоянно помнишь: твои герои – люди, взятые из жизни, взятые вместе с их подлинными именами, с их адресами, с их родными и знакомыми... Ты пишешь и знаешь: твоим героям может навредить даже самая махонькая неточность, невнимательность с твоей стороны, могут навредить в одинаковой мере и недосказ и пережим, чрезмерная перчинка и неумеренное подслащивание, избыточная откровенность и не к месту высвеченный факт... Ты пишешь, а внутренний редактор сидит возле кнопки какого-то нашёптывающего устройства и время от времени включает запись:

– Жизнь – не киносъёмка, в ней дублей нет. Здесь сразу всё всерьез и набело!..

Источник: книга «Писатели о себе», Новосибирск, 1972. С. 319-324; сайт irbis.tomsk.ru