Листая старые подшивки (из истории газеты «Кузбасс»)

Итак, события 1938-го года. Это была пора, когда кемеровская уборщица ценилась, пожалуй, куда больше, чем профессиональный газетчик. Неудивительно поэтому, что редакция так заигрывала, например, с рядовыми домохозяйками и на собраниях раздавались призывы приглашать в редакцию именно домохозяек и «простых рабочих» для приобщения их к новым политическим документам — Конституции СССР и Положению о выборах.

Наиболее приветствовались статьи о рабочих-стахановцах. Похоже, их виртуозно «строчил» (его собственное выражение 80-х гг.) будущий краевед И. А. Балибалов, для которого 1938 год был сравнительно удачен: его назначили заведующим промышленным отделом и приняли в партию несмотря на непрерывную критику за невыдержанность и даже грубость. Рекомендовали его в партию горком комсомола, Назаренко, Рытенков и редактор Волостных, с которым у Балибалова отношения были противоречивые. Что не помешало Волостных заявить на одном из собраний:

«Товарищ Балибалов вполне достоин быть в рядах партии. Он прошел школу красной армии, комсомола, является добросовестным газетчиком, политически грамотным и дисциплинирован».

Новый год. — Документы нового, 1939-го, года ставят, однако, под сомнение искренность редактора Волостных. Очевидно, при приеме в партию старались говорить о «новичке», в основном, хорошие слова, поскольку нужно было «пополнять ряды» и заполнять лакуны, порожденные арестами. На самом же деле журналистский уровень заметно слабел: сказывались, как отмечалось, последствия арестов. Иные журналисты не знали даже, как конспектировать книгу. Впрочем, поскольку это звучало из уст «злоязычного» Балибалова, в сказанном слышится большая доля иронии.  

На собрании 9 января 1939 г. обсуждался вопрос о работе коммунистов над самой главной книгой тех лет — «Кратким Курсом истории ВКП(б)». Слово берет Балибалов и принародно сам себя высмеивает за неумение делать выписки из книги. «Я, — говорит Балибалов, — начал составлять конспект по историческим датам, записываю год, цифры. А получился не конспект, а календарь. Прекратил. Нужно у нас организовать лекцию на тему: как работать над книгой».

Эти слова произносит автор будущих книг. С подспудной язвительностью к тем, кто не только не умел конспектировать, но вряд ли годился в газетчики.

Не отставали и другие журналисты. Изотиков, например, признается, что в «Кратком Курсе» слишком много непонятных для него слов, и это сильно тормозит изучение этого учебника. Подумалось: неужели интеллектуальный уровень газетного работника был настолько низок, что мешал усвоить даже упрощенно-плоский стиль «Краткого Курса». Так чего бы тогда удивляться словам Чиборина, что над статьями Балибалова, прирожденного газетчика, ломают голову сразу три сотрудника, не понимая, о чем он пишет? Или — может ли показаться сегодня странным, что в типографии иногда ставили клише вверх ногами? Отсутствие профессионализма у многих газетчиков даже подвигло будущего мэтра Балибалова, высоко держа голову, в ознаменование XVIII съезда ВКП(б) вызывать на соревнование аж все отделы редакции...

Будущий редактор. — По традиции мы вновь забегаем вперед, отметив отличительные моменты биографии не только редакторов текущего года, но и будущих лет. При редакторе Волостных в редакции по-прежнему работает будущий редактор Кудрявцев. Чем же стал знаменателен для него год 1939-й и как он растет в глазах окружающих? Перед нами новые документы. Заседание от 3 февраля 1939 г., на котором разбирается поведение Кудрявцева, в ту пору — председателя-месткома. В обсуждении участвует и редактор Волостных. Выступает некий Радько:

«24 декабря 1938 г. Кудрявцев вместе с Изотиковым находились в ресторане цирка. Выпивали. Возле буфета Кудрявцев поскандалил. Его ударили. Выйдя из ресторана, они обратились к милиционеру. Последний их как пьяных отвез в отделение милиции. Изотиков обругал работников милиции. На Кудрявцева и Изотикова был составлен акт. Дело передано в прокуратуру. В результате пьянки и побоев Кудрявцев не работал с 25 декабря по 2 февраля».

На том же заседании за Кудрявцева вступился редактор Волостных. Оказывается, он тоже в это время был в ресторане и не видел, чтобы Кудрявцев начинал драку. Он «только заметил, как Кудрявцева окружило человек шесть»... Неделю спустя состоялось новое собрание. Выступил Кудрявцев и заявил, что состояние здоровья у него оставляет желать лучшего: из-за побоев началось воспаление века, которое передалось на глаз, поэтому пришлось долго лечиться. На этом же заседании Волостных дал новые показания по делу Кудрявцева. Выяснилось, что он не просто был свидетелем драки, а выпивал вместе с Кудрявцевым и Изотиковым за одним столом.

«Я, — говорил Волостных, — присутствовал при этой суматохе. Просто зашел в ресторан. Изотиков и Кудрявцев сидели за столом, с ними сел и я. Мы взялись покушать и выпили по одной стопке. Пьяные мы не были и не пили, а вдруг поднялся шум. Группа пьяных людей стала приставать к Кудрявцеву, десятки рук потянулись и каждый норовил ударить...».

Тут же взяла слово давнишний враг Кудрявцева — Пислегина и принялась критиковать Волостных за то, что «заступается за хулигана». О том, что Кудрявцев всего через год будет редактором, она, конечно, еще не ведает, а то — поостереглась бы. Остается удивляться: ведь к 1940 году, когда Кудрявцев занял начальственное кресло, эта громкая история еще никак не успела забыться. И, выходит, — назначили вопреки недоброжелательным откликам и сомнительной репутации. Но, опять же, — сомнительной ли, если на стороне Кудрявцева был нынешний редактор, очевидно, либо разделявший образ поведения последнего, либо защищавший свой «кадр», во избежание большого шума.

Неоднозначный Волостных. — Разумеется, редакторствование Волостных отмечено не только наскоками в газете на «врагов» или неприличными историями, вроде описанной выше. Конечно же, были и позитивные сдвиги. Издавать газету в техническом отношении стало легче — и это заслуга Волостных. До него газетный номер часто опаздывал из-за ненормальной подачи электроэнергии на типографские машины. С помощью Кемеровского горкома партии Волостных добивается установки специальной трансформаторной будки и перестройки электрооборудования. Несколько улучшилась и «процедурная» жизнь редакции: по предложению Балибалова время летучек сократилось с 3—4 часов до 20—30 минут. В общем, — редакция постепенно отходила от истерических темпов ловли врагов и начала заниматься своим непосредственным делом.

После Волостных совсем небольшой срок редакторствовал Казанский. После Казанского — Кудрявцев,  причем при Кудрявцеве Казанский работал рядовым литературным сотрудником, вполне последовательно проводившим курс нового редактора. И все же политические дела нет-нет, а все-таки возникали. В марте 1941 г. пострадала журналистка Шварц, но наказание получила сравнительно мягкое — строгий выговор с предупреждением, тогда как ее обвиняли в связи с собственным мужем-врагом. В 1937 г. Шварц, как члена семьи врага народа, вполне могли расстрелять. Стало быть, времена менялись...

«Как известно, — выступал Кондаков на собрании 7 марта 1941 г., — бывший муж т. Шварц, некто Иванов, за контрреволюционную троцкистскую деятельность осужден на 7 лет. Несмотря на предупреждения и советы порвать связь с Ивановым, Шварц, как на днях выяснилось, держит с Ивановым связь, посылает ему письма, получает от него ответы. Оказывает ему материальную поддержку — посылала деньги и посылки. По сей день Шварц держит у себя мать Иванова...».

Что было делать Шварц? Она оправдывается. Сваливает всю вину на свекровь — мать мужа. Дескать, посылки посылала мать, письма — тоже, а она, Шварц, об этом ничегошеньки не знала. Правда, один раз послала мужу письмо, но это только потому, что следователь уверял ее, что Иванов — не враг.

Тем не менее, на собрании Шварц покаялась, осудив мать своего супруга и отказавшись от него самого.

На этом дело не окончилось. Редактор Кудрявцев учиняет допрос. Спрашивает, на чьем иждивении находится мать Иванова сейчас и откуда брала деньги для переправки в лагерь. Шварц вынуждена сознаться, что содержит мать именно она, и деньги, переправляемые бывшему мужу, стало быть, — тоже ее. Но пытается «выкрутиться». Говорит, что давала деньги матери на продукты, а та обманным путем посылала сыну...

Бдительность проявляет и бывший редактор Казанский. Он допытывается у Шварц, какой именно следователь сказал ей, что ее муж — не враг. Очевидно, хотят привлечь к ответственности и самого следователя. Шварц оправдывается:

«Говорила я с военным следователем. Я считаю, что Иванов практически не вел вражеской деятельности. Он мне и сам говорил еще до следствия, что это были у него грехи молодости... Я знала, что у него много писем от какой-то знакомой по Москве, но писем этих я не читала, он говорил, что любовные. Он их при мне сжег, оставил только два, которые спрятал, их я не могла найти. Содержания их я не знаю. О своих делах Иванов говорил, что он хвалил Троцкого, но что это было недопонимание».

Сожалительно, но против Шварц выступил и Балибалов. Он сказал, что она потеряла лицо члена партии, что она, несомненно, что-то знала о вражеской работе Иванова, и что вообще «партию Шварц променяла на мужа», и что за связь с врагом народа она должна понести суровую ответственность. Однако — не будем осуждать. Тем более — Балибалова. Потому что сам Балибалов, как уже было сказано, едва-едва избежал расправы в памятном 1937 г.

Мера вины. — Шварц не исключили из партии. Просто дали строгий выговор. Тогда как более мелкое «преступление» в то же самое время могло привести к исключению. Как видим, связи с врагами народа стали осуждаться куда менее строго, чем четыре года назад.

Приведем пример. На том же заседании 7 марта 1941 г. в редакции обсуждалось поведение некоего Абдрашитова. С обвинением выступил бывший редактор Казанский. «Т. Абдрашитов, — говорил Казанский, — ... в течение 1940 г. занимался злоупотреблениями. Сотрудничая в газете «Большевистская Смена», он передавал материалы из Кемерова в Новосибирск по телефону. Но стоимость телефонных разговоров обманным путем относил через телефонную станцию на счет издательства газеты «Кузбасс». Таким образом в 1940 г. Абдрашитов похитил у издательства 713 рублей».

Собрание нисколько не интересовалось тем, что телефонные разговоры Абдрашитов вел по сугубо служебным делам. Телефон в те поры был единственным, после телеграфа, способом донести до другой газеты свежую информацию. Если бы Абдрашитов посылал заметки в «Большевистскую Смену» письмом, то по дороге, за неделю, заметка теряла бы актуальность и новизну. Стало быть — все делалось в интересах дела, и мы сегодня удивляемся, почему Абдрашитова исключают из партии по такому вздорному поводу. Правда, обвиняли его и в других грехах. Некто Курочкин заявил, что Абдрашитов был замечен в вырезывании из «Кузбасса» заметок и отсылке их в другие газеты — но шла ли речь о литературном плагиате, установить сегодня не представляется возможным. Так или иначе, Абдрашитова исключили, тогда как Шварц за связь с «врагом народа» отделалась лишь выговором. Стало быть, наступило время, когда политическое преступление в иных случаях значило меньше, чем служебный просчет. Времена явно менялись...

Война. — В редакции во время войны про политические наскоки почти начисто забыли. Общая беда сплотила людей и меняла их психологию. Некоторые, наиболее «непримиримые», ушли на фронт. Другие ушли добровольно, во многом оттого, что в редакции отношения не сложились. У Балибалова, например, перед войной самые натянутые отношения были с редактором Кудрявцевым. Некто Замятина на собрании 13 мая 1941 г. заявила даже о неких нетактичных выпадах Балибалова против редактора. Война внесла в ситуацию свои коррективы. Балибалов, заведующий партийным отделом, ушел на фронт. В 1942 г. был уже ранен и вторично направлен на передовую. Из газеты на фронт ушли также зав. промышленным отделом Ряписов, литературные сотрудники Бутик, Абдрашитов и Замятина.

На фронт, в основном, шли добровольно. Причем полагалось идти без колебаний. Не то обвинят в трусости. Травле подвергся, например, сотрудник газеты Приблагин. На заседании 14 июля 1942 г. его обвинили в трусости на партсобрании.

«При сообщении, — говорил некто Вощин, — о комплектовании добровольческой дивизии Приблагин изъявил желание пойти добровольцем в армию, но после отказался, заявив, что будет ждать повестки. Поступок Приблагина антипартийный».

Однако — да не поспешим осуждать Приблагина. Дело в том, что на момент призыва в больнице находилась его жена, так что он остался с тремя детьми, причем один из них был болен. Оставить детей было не с кем. Тем не менее — он все же подал заявление на добровольный призыв. И его не взяли, поскольку сам Приблагин был тоже болен. Однако же собрание в положение Приблагина входить не желало и объявило ему строгий выговор...

Лицо газеты во время Великой Отечественной войны делает ей честь. Оно достаточно освещено в специальных работах. Время войны — свято. Личные дела той поры мы не вправе рассматривать. Они — ничтожная часть общего народного подвига.

Но — вернемся к череде редакторов и к заполнению «белых квадратиков», с которых начинали нашу серию «Послесловий ».

Редактор Цалобанов. — После Кудрявцева редактором некоторое время был Цалобанов. Работал в газете и после  своего редакторствования — уже при редакторе Бабаянце. Отношения в коллективе были очень неровные, нервные.  Доходило до безобразий. На заседании 13 марта 1945 г., например, Цалобанов поведал историю, которая надолго осталась в памяти журналистов:

«Двое рабочих типографии, коммунисты Киряков и Агафонов, вместе с беспартийным ротационным мастером Ершовым явились в пьяном виде на квартиру к заведующему промышленным отделом газеты «Кузбасс» товарищу Касперовичу. Здесь произошла выпивка, которая завершилась безобразным дебошем. Ершов нанес Касперовичу тяжелые удары. Деформирована левая часть лица, переломано ребро. При избиении Касперовича Ершовым коммунист Киряков не только не пытался унять Ершова, но науськивал его, смеялся, выкрикивал антисоветские фразы. Установлено, что Касперович был почти трезвым. Киряков тоже не был настолько пьян, чтобы потерять голову. Он очень хорошо помнит все, что происходило в тот час. Агафонов в драке участия не принимал, он сразу же свалился пьяный и даже не может выступать свидетелем...»

Мы приводим этот отрывок из речи бывшего редактора Цалобанова не только для того, чтобы подчеркнуть лишний раз «гнилой» климат редакции или типографии. Нам важно совсем иное. В рассказе Цалобанова понимаются «антисоветские фразы», которые выкрикивал Ершов. Стало быть, дело можно рассматривать и как политическое. Но, если в довоенные поры для участия учиненного безобразия дело кончилось бы объяснениями в НКВД и разбирательством по политическим мотивам, то в 1945 г. эта разборка уже проходит по графе хулиганства. Опять-таки — показатель «потепления» климата. Однако политическими обвинениями все еще не брезгуют. И не только Цалобанов, но и Бабаянц, редактор «Кузбасса» с 1943 по 1950 гг., который может обвинить в антисоветизме даже участников обычной уличной разборки.

«Когда Кирякова, — вспоминает Бабаянц, — направили в Сталинск за спиртом для производства, он сочинил версию о том, что у него украли 20 литров. А на самом деле он сам «украл» у себя эти 20 литров. Был случай, когда он украл костюм у Бегунова. Он — человек с уголовными наклонностями, с антисоветскими настроениями...».

Итак, опять обвинения в антисоветизме. Дело осложнялось еще тем, что Киряков, получив почетное поручение раздать подарки детям фронтовиков, расхитил их и деньги пропил. Поэтому Кирякова исключают из партии, не задумываясь. И тут — небольшое наблюдение: «политический» мотив в 1945 г. срабатывает лишь тогда, когда сочетается с преследованием за уголовное деяние. Ведь дело Кирякова было еще и уголовным. Чисто же политических дел, заведенных на сотрудников «Кузбасса» в те поры, мы не обнаружили.

Возвращаясь же к фигуре заведующего промышленным отделом Касперовича, нельзя не отдать ему должное как приличному фельетонисту, очень популярному в области. Был он человеком несчастливым и всем жаловался, что у него нет личной жизни. Впрочем, была ли она у кого-либо в годы войны? Работал он на износ. К сожалению, были, конечно, и срывы, легко объясняемые переутомлением и отсутствием отпусков. Отсюда — «злоупотребления», которые привели его к лечению от винопития в одном из томских диспансеров. А в 1946 г. Касперович выехал за пределы Кемеровской области...

Литературный плагиат. — В истории газеты было несколько случаев, когда ее сотрудникам бросали в лицо обвинения в плагиате. Все эти обвинения имели под собой твердую почву. Примечательно дело некой Поляковой при редакторе Бабаянце. 7 октября 1949 г. она вынуждена оправдываться на партсобрании. Обвинение исходило от обкома ВКП(б). Было даже специальное решение обкома об устранении ее с работы именно за плагиат. Это же решение ставило вопрос о ее партийности. Однако редакционное партсобрание ограничилось лишь выговором. Сама Полякова объясняла свои поступки так:

«При составлении пропагандистских статей я пользовалась различными материалами, из которых просто отдельные места списывала. Я считала, что иначе и не могло быть. Это — просто по неопытности. Неправильно я вела себя и в отделе пропаганды в обкоме ВКП(б). Сейчас я считаю решение бюро обкома ВКП(б) обо мне правильным. Прошу партийную организацию учесть и поверить мне, что я не умышленно допустила свою ошибку, а по неопытности».

Какая, однако, наивность, — оказывается, сотрудник областной газеты считает литературное воровство нормой. Остается догадываться, что творилось в более «мелких» газетах области. Впрочем, за Полякову тут же вступились. Например, И.А. Балибалов поддержал Полякову, заявив, что она «воровала по неопытности». Другие же критиковали не столько плагиат как явление, сколько — личные качества Поляковой, никак не связанные с непосредственным обвинением. Мало кто поднимался до осмысления плагиата как феномена. В обвинениях больше звучало «не наш человек».

«За шесть лет, — говорил на том же собрании некий Токачиров, — нам впервые сделали упрек, что у нас в коллективе есть литературное воровство. Эти недостойные факты вскрыты не у нас внутри коллектива, а в обкоме ВКП(б). Полякова шантажировала во всем, сбивала с толку молодые кадры. Она подло и гнусно беспричинно обвиняет нас, что мы физически хотели ее уничтожить. Я не верю в искренность заявления Поляковой. Она — не наш человек и поэтому предлагается ее из партии исключить...».

«Фашистская» пропаганда. — Однако при Бабаянце, особенно в последние годы его редакторствования, в газете климат был относительно спокойным. Политических обвинений почти не было. Но — много дел о пьянстве, касающихся весьма видных в те поры имен, связанных с «Кузбассом», некоторые имена — настолько звучные, что сегодня их в нашей области знает всякий. Мы не будем приводить содержание этих дел. Нас не интересовали дела о пьянстве, разврате мелких редакционных склоках. Цель наших публикаций — другая. Мы пытались уловить в документах флюиды предвестники процессов, которые изменили все наше общество лишь недавно. Таких предвестников было немного. Но они — были. Отражались в политических разборках, которые хоть и изредка, а все же возникали в редакции «Кузбасса» и 40-е, и в 70-е годы.

Одно из весьма заметных политических дел связано с именем заведующего отделом писем Израиля Зельмановича Теплицкого. В этой должности он пребывал с 10 ноября 1947 по 17 ноября 1949 гг. Снят он был из-за политического сандала, связанного с «притуплением бдительности», — эти формулировки в стенах «Кузбасса» не звучали по крайней мере лет десять, а при Бабаянце о них вроде бы вовсе были. Поэтому дело Теплицкого произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Итак, на заседании 15 ноября 1949 года парторг Эсаулов поведал собравшимся о деталях «преступления» Теплицкого.

«Член ВКП(б) Теплицкий, — говорил Эсаулов,— допустил притупление политической бдительности. С его ведома жена продала в товарищество «Художник» несколько десятков немецких открыток, в том числе открытки на религиозные темы и со старыми марками, на которых изображены деятели фашистской Германии. Кроме того, в квартире Теплицкого не раз бывал некий скульптор Полесский, изъятый впоследствии органами госбезопасности...».

По нынешним временам — смешные обвинения. Открытки — типичные немецкие «трофеи» и уж, конечно, гораздо лучшего качества, чем советские, иначе бы их не стали везти из Германии. Выяснилось, что к Теплицкому они попали через родственников, которые остались во время советской оккупации в Восточной Германии. А уж про связь с художником-врагом — и говорить нечего. Вероятно, очередное дутое дело на художника, не желающего писать в манере реализма... Тем не менее, Теплицкому пришлось оправдываться и отмываться от «политики». Некто Альман на собрании высказал мнение, что коммунист должен интересоваться, кто бывает у него в доме, и не проявлять политическую слепоту. И что было ответить Теплицкому?

«Немецкие открытки, — объяснял он собранию, — я получил вместе с другими вещами от сестры, которая работает в органах советской администрации в Германии... Теплицкий, — говорится далее в протоколе, — уверяет членов бюро, что все это — пустяковое дело, и он докажет это. Скульптор Полесский бывал у них в доме. Как председатель ревизионной комиссии товарищества «Художник» заходил по делам к жене Теплицкого — бухгалтеру товарищества. Кроме того, Полесский однажды был на вечеринке у Теплицкого, где присутствовали также работники облисполкома и другие лица...».

На следующий день «бичевание» Теплицкого продолжалось. Выяснилось, что еще летом 1948 г. в кемеровских киосках появились открытки с голубками, цыплятами и надписями примерно такого свойства: «С первым маем поздравляем, счастья нового желаем». Газета «Кузбасс» критиковала эту «продукцию», называя ее пошлой, однако никто не подозревал, что первоисточником был именно Теплицкий. В общем, Теплицкому дали строгий выговор с предупреждением — можно считать, счастливо отделался. Однако дело Теплицкого можно рассматривать и как знамение новых времен, и нового, более трезвого, отношения к иной, европейской, культуре...

Конец карьеры Бабаянца. — Через полгода — новый взрыв, который привел к смещению редактора Бабаянца. Начался он со статьи в «Правде», озаглавленной так: «Редакция, которая глушит критику». Имелась в виду редакция Кузбасса». Последовало постановление бюро обкома ВКП(б) и его обсуждение в «Кузбассе». И тут все те, кто многие годы жил относительно спокойно при Бабаянце, вдруг накинулись на него с дружной критикой. Так начался закат очередной редакторской карьеры.

«В практике редакции, — говорил Волошин на заседании 5 марта 1950 г., — было возмутительное отношение к живым людям. Литературного работника Рыжова перед смертью сплавили из редакции. Он умер, о нем даже некролога не дали. Бездушие — вот что в редакции. Собкоры приезжают, слоняются целую неделю по коридору, а барин их не принимает».

Некто А. Смирнов был тоже недоволен А. Бабаянцем. Он говорил, что в практике редактора было насаждение подхалимства и что он не опирался на партийную организацию, к тому же в редакции извращалась гонорарная политика.  А. Смирнова поддержал и его однофамилец Е. Смирнов, который был недоволен политикой зажима критических писем. Е. Смирнов требовал, чтобы редакция разобралась, кто помогал Бабаянцу в «зажиме». Разговор о «зажиме» продолжил сотрудник Ляпунов.

«Мне, — говорил Ляпунов, — один работник обкома казал о взяточничестве на железнодорожной станции. Но Бабаянц дал понять, что критиковать городскую станцию он не станет. Почему? Оказалось, некоторые работники редакции связаны со станцией — Соколова в этот день брала кому-то билет. Была статья о безобразиях в универмаге, Бабаянц постарался смазать и помог директору магазина оправдаться; напечатал заведомо ложный ответ...».

Как видим — столкнулись две тенденции: Бабаянца, который делал ставку на мир и согласие, кои невозможны без известной терпимости, грани которой всегда размыты с одной стороны. Возможно, ему просто надоело воевать с кем бы то ни было. С другой стороны — были любители «рубить правду-матку» и тосковавшие по «остроте» газеты. Как известно, самые «острые блюда» газета выдавала в 1937—1938 гг. и многие желали именно такой «остроты»...

После Бабаянца редактором стал Пулях. Однако на собрании, где все набросились на Бабаянца, критиковали и Пуляха как непосредственного «куратора» редакции в обкоме. Похоже, их взгляды не слишком разнились. И это, наверное, мало кого волновало. Просто нужно было, наверное, соблюсти видимость перемен.

«В ошибках Бабаянца, — говорил сотрудник Семичев,— немалую ответственность несет и обком партии, в частности, товарищ Пулях. Он часто посещал редакцию, но не сумел вникнуть ни в стиль работы, ни в качество ее, мало общался с рядовыми коммунистами. Сигналы у обкома о неблагополучии в редакции были».

Поскольку будущий редактор Пулях тоже оказался задетым, ему пришлось оправдываться. Он заявил, что газета делалась при Бабаянце не столько редактором, сколько Альманом и Бекшанским, остальные же лишь «присутствовали », а работа Бабаянца и вовсе сводилась лишь к слежке, чтобы в газете не дай бог не появилась какая-нибудь «контрреволюция». Таким образом, если Пулях и критикует Бабаянца, то только за лень. Постановление собрания звучало громоподобно. Свершилась очередная маленькая «революция», которых в истории «Кузбасса» было уже немало.

«Беспринципная, гнилая позиция бывшего редактора тов. Бабаянца, — говорится в постановлении, — привела к тому, что редакция самоустранилась от критических обзоров на районные и городские газеты, всецело передоверив это дело заведующему сектором печати обкома ВКП(б). Редактором газеты культивировались и поощрялись нездоровые взаимоотношения между сотрудниками коллектива, создавалась обстановка недоверия друг к другу, нервозности, насаждались подхалимаж и угодничество. Игнорируя, зажимая здоровую критику и самокритику, тов. Бабаянц окружил себя подхалимами и склочниками — техническим секретарем Соколовой и литсотрудницей Ливянт. Такой нездоровой атмосфере способствовала также неправильная гонорарная политика, создание таинственности вокруг разметки и гонорарных ведомостей...».

Так закончилось дело, начатое с подачи «Правды». Впрочем, — ничто не ново под луною. Мы помним, как пятнадцатью годами ранее газету «Кузбасс» буквально «съела» газета «Советская Сибирь». И вот опять — межгазетные бури...

Необходимо добавить также, что пострадали и некоторые  обкомовские сотрудники — в частности Яцкевич, Кончак и  председатель кемеровского горисполкома Осипов. Их обвинили в недостаточном контроле за антипартийной линией Бабаянца. И — как итог — за газетой стали следить как никогда зорко. Вчитывались в каждую букву. Искали лишний повод придраться. 26 июня 1950 г. новому редактору Разумову, сменившему Пуляха, дают выговор за то, что опубликовали статью Сталина на день позже, чем положено. Пострадал и ответсекретарь Альман, получивший за то же самое выговор. Еще через три месяца — новая придирка. В момент верстки гезетчики поместили вместо клише с портретом Куинджи портрет Левитана...   

Смерть Сталина. — В 1953 г., как и по всей стране, в редакции начинаются «новые веяния». Правда — не сразу, еще в июне корреспондент Озерский получает выговор за публикацию в очерке «Ольжерас» литературной зарисовки с человека, который отбыл срок наказания по 58 статье. А последней жертвой стал Б. С. Непомнящий. В сентябре 1953 он объявил, что его отец, Самуил Лазаревич, в 1917—1919г.г. состоял членом еврейской националистической социал-демократии в Чернигове. Сам Непомнящий узнал об этом только после того, как вступил в КПСС, но, узнав, молчал. До смерти Сталина. И вот — открылся перед всеми. За отца ему дали выговор. Хотя Сталина нет — но кто знает, а вдруг прошлое вернется? И поэтому на всякий случай наказали.

Этим эпизодом мы хотим закончить серию очерков о газете Кузбасс». Мы не рискуем продолжить череду «Послесловий» до дня сегодняшнего, хотя материала у нас предостаточно, прочем, если общественность положительно откликнется на способ видения истории газеты — мы готовы продолжить…

…Вместо эпилога. — В своих оценках мы достаточно осторожны. Особенно это касается тех, кто жив по сю пору. Мы не хотим Историю объявлять таковой слишком рано. И — боже упаси — совсем не хотим, чтобы она служила чьим-либо сиюминутным целям. Мы просто пытаемся извлечь уроки. Для себя и для тех, кто знает историю газеты «Кузбасс» лишь по фамилиям редакторов. Таких — большинство. И самое печальное — даже среди журналистов нередко звучит недовольство против «слишком больших объемов», отводимых газетами для истории журналистики, равно другим «провинциальным историям». Не возвращает ли это нас ко временам, когда историю учили только по «Краткому Курсу»...

Источник: Кушникова М., Сергиенко В., Тогулев В. «СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ГОРОДА КЕМЕРОВО», Книга первая , часть третья «ЛИСТАЯ СТАРЫЕ ПОДШИВКИ»;

http://historypages.narod.ru/