Наталья Милютина. Рассказы

(Автор - Наталья Милютина родилась в Кемерово. Окончила филологический факультет Кемеровского государственного университета в 1978 году. Ещё в студенческие годы печаталась в многотиражной газете «Путь в науку», в областных изданиях «Комсомолец Кузбасса», «Кузбасс».

Работала корреспондентом, редактором многотиражной газеты, более 17 лет – ведущей программ Кемеровского областного радио. В настоящее время – заведующая отделом социальной политики областной газеты «Наши земляки. Кузбасс». Журналистский стаж - около сорока лет.

Член Союза журналистов России. Награждена Почётной грамотой Союза журналистов России «300 лет российской печати», юбилейными медалями «100 лет профсоюзам России», «70 лет Кемеровской области», «За особый вклад в развитие Кузбасса» III степени.

В 2010 году Наталья Милютина стала дипломантом, а в 2011-м - лауреатом международного литературного конкурса малой прозы «Белая скрижаль». Её рассказы публиковались в альманахе «Белая скрижаль: лучшее» (Москва-2011, 2012гг.), в журнале немцев Сибири «Культура» (Омск-2014, 2015гг.).

Автор книг «За полчаса до…зимы» (2010 г.), «А запах полыни пьянит…» (2012г.), в которые вошли повесть, рассказы, очерки и эссе автора. Член Союза кузбасских писателей, Наталья Васильевна Милютина в июне этого года отметит круглую дату).

ДОРОГА К ДОМУ

…Занесло же его сюда именно в это время. Уж сколько лет собирался, а как приспичило, – в эту пургу угодил…

А, может, для чего-то это нужно ему?

Пурга неистовствовала уже вторые сутки, откуда только силы брала. Внезапно налетала, бросая, словно крупную соль, сухой и обжигающий снег в лица прохожих. И что странно, светило солнце – холодное, неяркое, бесстрастное. Его лучи как-будто кувыркались в снежных вихрях, кружащих, не зная устали. Эти хороводы и солнечные блики сливались в одну странную игру света и теней. В завываниях пурги и нещадной силе поземки чудилось что-то мощное и жутковатое. Точь в точь, как было в детстве, - подумал Степан.

Так шел он по полю к дому, где никто давно уж его не ждал, и казалось ему, что живое оно, это поле. Казалось, дышит оно… Но были это всего лишь снежные «барханы»: тешился ветер, перегоняя их с места на место. Только отполированной путниками тропинке было все нипочем – заледенелой после оттепели горбушкой своей чувствовала она, как шалит пурга, но снег с нее сдувался вмиг. Словно большая выпуклая вена, выделялась она в мареве беснующейся непогоды, и только ближе к ложбине будто обрывалась – залег здесь огромный ленивый сугроб, жиреющий от снега на глазах…

… Господи, сколько же раз туда - сюда прошел Степан по этой дороге за свою жизнь, а только здесь острее замечаются и искрящийся снег, и краски неба – в городе все это заслоняется чем –то второстепенным. Засасывает там напряженный, бестолковый ритм бытия.

…В печи завывало с еще большей яростью, чем в прошлый вечер. Он, кстати, четко представил другой зимний день, когда впервые привел сюда свою девушку. И напугал же ее этот рев в печи. А уж как они пробирались утром к автобусу через огромные сугробы (сессия как раз в институте была), это нужно было видеть…

Столько лет прошло – а вот, скажи, тянет его сюда. В дом этот. Словно к близкой родне. И ведь не какое-то там родовое гнездо – обыкновенный двухэтажный барак, когда –то вмещающий в себя массу людских радостей и горестей, чьих-то рождений и смертей, свадеб и семейных скандалов, ребячьих шалостей и юношеских мечтаний. Нынче - то мало осталось здесь прежних жильцов – многих, ох многих пережил он, этот дом. Горбится, сутулится, как одинокий старик, а смерть все не идет… Уж сколько лет власти обещают снести его, а воз и ныне там. Да и куда ж потом расселить всех, кто ютится в его многочисленных комнатушках?

Вчера, когда приехал, Степан еще издали заметил, как постарел дом, покосился. Темные дыры незастекленных подъездных рам напомнили ему черные очки слепого. Казалось, дом уже сам настолько устал жить, что перестал сопротивляться всему, что воздействовало на него извне. Дул пронизывающий ветер, налетая с разбегу, и старые, выцветшие почти добела, дощатые бока его тяжело старчески поскрипывали.

… Печка растопилась не сразу, а когда затрещали дрова, отбрасывая на стене причудливые тени, заплясал в печи огонь, Степан, будто в детстве, почувствовал ни с чем не сравнимое тепло и уловил тонкий, еле осязаемый, запах жареного на сковородке сала и хлеба…

Вся надежда была на память и воображение: в квартирке от бабы Анны (он–то звал ее бабой Нюрой) осталась одна лишь железная солдатская кровать (бог знает, кому она раньше служила – ведь в этом бараке когда-то вроде пленных селили, а уж потом он стал обычным жилым домом) - да маленькая скамеечка, на которой он так любил сидеть возле печки. А вот тут, в углу, был самодельный настенный шкаф, крашеный морилкой, с иконой наверху и с бумажными узорными салфетками. Кухня, стало быть, но и спальня тоже…

Когда уж Степан вырос и стал совсем редко бывать у бабы Нюры, спала она здесь, поближе к печке. А еще одна кровать – парадная, как Степан называл ее, - с круглыми блестящими шарами, - была для редких гостей. С пирамидкой подушек и «думок» она была всегда нарядно убрана, застелена самовязаными кружевами, - одним словом, «нафуфырена», как, смеясь, говорила сама бабка.

Да, когда–то она веселой была, смешливой, несмотря на трудности. Но это редко вспоминалось. Чаще представлял Степан бабу Нюру в последние дни ее жизни. А почему так, он и сам не знал, ведь так и не вырвался, чтобы проведать ее…

И все –таки ясно видел, как умирала она на этой узенькой кровати с провисшей почти до пола сеткой, и лицо ее представлял - всегда такое доброе, испещренное паутинками морщинок – а теперь такое чужое, страдальческое…

Он ведь, собственно, и не внуком ей приходился. Просто так его мать распорядилась своей и его судьбой, что мальчишка оказался на втором плане и у нее, и у ее меняющихся сожителей. А тут одинокая дальняя родственница, у которой близких ни души, а от собственной личной жизни только фотография с двумя пририсованными голубками… Да еще квартирка эта в бараке на дальней околице, где зимой крепости можно строить из снега, а летом - раздолье и красотища, - комнатка и кухня с печуркой, под чье замечательное тепло, да под треск дровишек, да под сказку какую немудреную так легко засыпалось… да и мечталось. И хоть нечего было порой есть, так малостью какой-то чаще перебивались –чайком пустым, сальца кусочком с картошечкой, - а так помнились эти дни.

… Вспомнил Степан и телеграмму, что мать прислала: умерла баба Анна, приезжать на похороны не обязательно, схороним, мол, как сможем, а дорога тебе дальняя… Да, в общем, мать была права. Вряд ли

успел бы он добраться быстро… Так и не бросил он на ее гроб сухую и жаркую горсточку земли. Но до сих пор сидит теперь в нем, будто гвоздь какой, – то ли стыд, то ли досада на самого себя. И все вроде понятно – так было, так будет: теряя близких, страдает человек, сетуя на быстротечность бытия.

- Вовремя она убралась, - скажет позднее, при встрече, мать, - как смогла, так и схоронила я ее, убрала во все новое, и помянули, как люди… А вот сейчас-то …старухи говорят, вроде гробы стали напрокат давать. Неужто правда? Вроде, больно уж дороги. Так что ж тебя довезут да и вытряхнут в сырую могилу, и все дела? Осподи, осподи, дожили до времечка…

- А ведь мать-то теперь почти в том же возрасте, - подумал вдруг Степан, - какой была баба Анна в тот день, когда она выпила на ночь чайку с «подушечками», постучала в стенку давнишней подруге - соседке, пожелав ей по многолетней традиции спокойной ночи, легла спать и уже не проснулась.

… В печке догорали последние угольки и еще отплясывали на стене отблески огня, пробивающиеся через трещину в плите, кто-то спускался по скрипучим ступеням на улицу, взлаивала собачонка, а Степан думал о том, что здесь он, наверняка, в последний раз.

Не потому, что новая хозяйка комнатушки откажет в гостеприимстве, она теперь тоже почти родственница, ведь так скрасила последние годы жизни бабы Нюры, а потому что надо найти в себе силы, чтобы выдернуть тот ржавый гвоздь из своей души: «Прости меня за все…»

В последний раз. Решено. Утром забежит к тетке Полине, каким-то чудом дожившей до его приезда (многих, многих уже свезли отсюда на кладбище – царство им всем небесное!), наставит возле ее квартирки ведер с угольком, дровец припасет, да и отбудет назад в город, к жене и ребятишкам, так и не поняв до конца, почему так была нужна ему эта поездка?

СРУБИЛИ ЧЕРЕМУХУ

Срубили черемуху. Она росла прямо под окном дома. И вот хозяйка вдруг решила избавиться от нее.

Я видела, как крепкий парень в штормовке несколькими ударами топора легко расправился с деревом. Тело черемухи безжизненно рухнуло на пожухлую траву.

Точно давно знакомый и близкий мне человек безвозвратно ушел из жизни.

Сколько лет было черемухе? Наверное, столько же, сколько мне. А может быть, она ровесница этому исхлестанному дождями дому, что скрипит и содрогается под порывами ветра. Это дерево – безмолвный свидетель прошлого.

…Я хорошо представляю себе, как мама с нами – тремя ребятишками, - стоит у окна и машет рукой отцу. Его высокая фигура далеко видна в снежной пелене. И я ощущаю леденящий холодок, когда вижу огромный гроб посреди комнаты и нас вокруг него. Бесцветные, обессилевшие от слез мамины глаза, лица соседей, застывшее тело отца…

Тревожно смотрела в окно черемуха, постанывала, приникнув к стеклу.

Потом мы уехали отсюда, и я приезжала только погостить летом. Рвала в бабушкином огороде малину, исцарапавшись о кусты, лакомилась ею прямо с веток, бегала с местными ребятишками в лес за земляникой и цветами.

И вот, спустя столько лет, я снова в этом старом доме, и слышу удары топора. Рубят черемуху, а дорога она не только мне. Она была доброй подругой для моей семьи.

Весной радовала нас своими душистыми, похожими на мохнатых гусениц, цветами, постукивала в окно пушистыми ветками. Она так умела радоваться пробуждению жизни, что весь воздух вокруг был пропитан ее ароматом.

Приходило лето. На ее ветках начинали густо чернеть бусинки ягод. Моя дочка частенько крутилась под усыпанными плодами ветками.

Доступные скоро опустошались, а на макушке они оставались еще долго. Каждое утро нас будили птицы, которые завтракали на черемухе.

Но короткое сибирское лето пролетало, как один миг. «Вот уже и осень пришла, - замечали мы, - зажурчала дождями, загремела громом, засверкала молниями».

Вспыхнули на деревьях листья ярким пламенем и погасли. Скинул лес пышный убор пестрого разнотравья. Затрепетали нагие ветви. Гнулись и плакали под свирепым ветром…

И наша черемуха тогда плакала. Стучала тревожно в окно, заглядывала к людям, билась и рыдала. Колыхались, шелестели последние выцветшие листья, как изорванное в клочья платье.

Но вот проносился ураган, черемуха успокаивалась. Задумывалась о чем-то, грустно посматривая вниз. Там, около ее тела дремало дитя –тоненький, набирающий силу стволик.

И вот черемуху срубили. Отняли мать от дитя. И слышится мне стон ее материнский. И сердцу больно.

Не постучит она больше к нам в окно. Не поделится со мной материнским счастьем. Не защебечут на ее ветках беззаботные птахи. И не засмеется моя дочь, ощутив во рту оскомину спелых ягод.

Срубили черемуху…