Николай Васильевич Чирков: журналист, поэт, киносценарист

Николай Васильевич родился в Омске 10 мая 1935 года. Окончил Томский политехнический университет. Жил и работал в Казахстане. Затем долгое время Николай Чирков был собственным корреспондентом Центрального телевидения и Всесоюзного радио по Кемеровской и Томской областям. Писал стихи, переводил с казахского языка повести, сказки, песни народных акынов. Сотрудничал с киностудиями.

По сценариям Николая Чиркова снято более 30 документальных и научно-популярных фильмов. Уже будучи на пенсии, организовал на телевидении Кузбасса популярные среди зрителей передачи и программы: «Сибирская веселуха», «На золотом крыльце сидели», «Песни, рождённые в Кузбассе», где и прозвучали его первые песни.

В июне 2000 года вышел в эфир снятый им телефильм «Деревенские вдовы». В 2001 году Н.В. Чирков занял первое место в номинации «Телевидение» на областном конкурсе на лучшие журналистские произведения патриотической тематики, посвященные труженикам тыла периода Великой Отечественной войны. В 2001-2002 годах в Ростове на Дону и в Кемерово были выпущены музыкальные альбомы с его песнями. В 2002 году издан сборник его стихов «Честь имею!».

Заслуженный работник культуры РСФСР, член Союза журналистов СССР.

Сейчас живет в Москве.

Произведения Н.В. Чиркова:

Кузбасс и Россия [Звукозапись: электронный ресурс]: песни на стихи Н. Чиркова / аранж.: А. Косяков [и др.]; запись: И. Четвертных [и др.]. – Электронные аудиоданные. – Ростов-на-Дону: RONEeS, [2010]. – 2 компакт-диска с аудиоданными (Audio CD).

Чирков, Н.В. Честь имею: стихи и песни / Н.В. Чирков. – Кемерово : [б.и.], 2002.

Николай Чирков: «Как сложили песню»

Журналист без работы — как солдат в минуты затишья. Хоть вокруг снаряды не взрываются и пушки не стреляют, а душа просится в бой, на передовую. Вспоминаются годы, когда хлесткой бездушной метлой выметала новая власть журналистов, которыми еще недавно гордилась страна и которых любил народ. Выметала из радиостудий, с телевидения, из газет и журналов.

Вот и получили в итоге то, что имеем. Желтую прессу. Лживое телевидение с кровавыми сериалами, передачами «без комплексов» и «фабриками звезд». Развалы глянцевых журналов, детективной пошлости и прочей мелкотравчатой литературы.

У себя в блокноте нашел страничку со стихами о свободе слова, которой гордились демократические лидеры от журналистики. «Что получили журналисты? Перо с художественным свистом». Когда выметали старую журналистскую гвардию, вымели попутно, словно сор и мусор, народную жизнь, героику заводского и крестьянского труда, будни великих строек, патриотизм. И радость привычного, надежного бытия с его трудностями и надеждами, поисками и находками, удачами и разочарованиями.

Для себя я выбор сделал сразу, не «отменив», как это сделали многие в ту смутную пору, ни великую литературу, ни прекрасную музыкальную культуру, ни историю своего отечества. Я был пропитан советской эпохой, жил делами и помыслами страны, сам в них участвовал. Война, труднейшие послевоенные годы, десятки фабрично-заводских училищ (страна заботилась о сиротах, готовила рабочую смену), освоение целинных земель, космоса, крепнущие год от года индустриальные мускулы.

В первые годы после увольнения с Центрального телевидения, где я проработал более трех десятков лет, после громких благодарностей и почетных знаков и наград с пожеланиями о дальнейшем сотрудничестве, безработным себя не почувствовал, с головой окунувшись в президентские выборы в команде А.Г. Тулеева. Объехал тогда всю Россию с востока до запада, с юга до крайнего севера. Владивосток, Хабаровск, Иркутск, Ленинград, Саратов, Воркута, Саранск, Казань, Архангельск, Свердловск.

Фильмы, избирательные ролики, отснятые тогда, шли по всем телевизионным каналам страны. Видел, как скрипели зубами редакторы, заменившие нас, выметенных. Но киноленты шли в эфир. И свора «коллективных Распутиных» ничего не могла предпринять. Тогда слова «демократия и гласность» еще имели изначальный смысл.

После расстрела парламента атмосфера изменялась. В те годы и были написаны мной песни: «Кузбасс и Россия», «Наши вечные рубежи», «Кузбасс — моя необходимость», «Я никому не отдам», «Плач о Родине».

Мы все испытали, страданья, измены

И горечь напрасных утрат.

Для Родины милой нужны перемены —

Они в моем сердце стучат.

Храню я России любимое имя,

Святые ее города...

Кузбасс и Россия, Кузбасс и Россия,

Вы в сердце моем навсегда.

Кстати, на стихи «Кузбасс и Россия» написали песни сразу несколько композиторов. Профессиональных и самодеятельных. Видимо, камертон справедливости и любви к Отечеству настроил всех на одну волну. Для меня это стало радостным открытием.

А потом, уже позднее, стали поступать неожиданные предложения из других городов: «Разрешите исполнять вашу песню, но с новым припевом», к примеру, «Россия и Тула», «Урал и 370 Журналистика Кузбасса Россия», «Москва и Россия». Но корни песни уже прочно прижились на кузбасской земле. Потому и не отозвался я ни на одно из этих предложений.

А когда во время исполнения песни «Плач о Родине» я увидал, как льются слезы у ее первого исполнителя Константина Голубятникова, солиста Губернаторского хора «Утро», и плачут зрители в зале, отчетливо понял, что песня, если её подпитала, осветила душа, — самый короткий путь к сердцу людей. И этот путь в смутную пору истории России — самый быстрый, самый верный, самый необходимый. Недаром говорят, что «песня — душа народа».

И еще она — наша память о прожитых годах, о нашей незамутненной молодости.

Их у Родины не отнять,

Память нашу не взять в полон.

Будет в сердце всегда сиять

Кровью политый цвет знамен.

Будем памятью дорожить,

Нашей правды дороже нет.

Наши главные рубежи —

Боль утрат и восторг побед.

Иногда полезно заняться статистикой. Цифры не только сухи — это их внешняя сущность! — но и красноречивы, способны рассказать о многом. Вот лишь частный пример. За 25 лет корреспондентской работы в Кузбассе я подготовил для Центрального телевидения около шести тысяч репортажей, очерков, документальных и научно-популярных фильмов. И еще больше — для «Маяка».

Сюжеты из Кемерова шли практически ежедневно, возвышая Кузбасс, обозначая зримо его роль и место в отечественной истории.

Шли мои репортажи и в зарубежных странах — в Австралии, Франции, Японии, Чехословакии, Финляндии. Возможно, что информационная география была даже шире. Называю лишь те страны, где трансляция репортажей, снятых в Кемерове, удостоверена нашими земляками, побывавшими там в деловых командировках и туристических поездках.

Но суть, разумеется, не в моей успешной работе: в мире так заведено, рассказывать о наиболее заметных событиях, природных явлениях, народ- ных промыслах. Мне нравилась такая работа. С удовольствием показывали такие сюжеты и в программе «Время» — их с удовольствием закупала лондонская всемирная служба информационного обмена. А что сейчас?

Четвертый год живу в Москве, и за это время видел в программе «Время» лишь с десяток сюжетов из Кемеровской области. И то благодаря лишь страшным катастрофам на угольных шахтах.

А ведь было, что журналистские блокноты буквально трещали от новых тем, фактов, событий. Кто-то с грустью пошутил недавно: «Было и прошло, твердит нам «Время».

Как тут не вспомнить Бердяева и его жестокую формулу дореволюционного бытия: «Русские люди того времени жили в разных этажах и даже веках». Заменим слово «того» на «нашего» (пусть простит нас Бердяев), и картина будет еще более ужасающей. Российский мир все заметнее расслаивается на богатых и бедных, живущих на разных этажах бытия.

Действительно, о каком подъеме, воодушевлении, энтузиазме можно сегодня говорить, если в России крепко встала на ноги безработица, если народная жизнь стерта безжалостным ластиком нашего телевидения, если до сих пор господствует на всех каналах культура распада и разложения личности и нации. Нужна новая информационная политика, нужна чистка мутных экранов нашего телевидения, нашей культуры.

Недавно — о чудо! — вдруг прорвалась на экраны ТВ информация о феноменальном результате труда: шахтерская бригада из Кемеровской области добыла за год 4 миллиона тонн угля. Вот куда, оказывается, шагнул угольный Кузбасс!

Знаю не понаслышке, что успешно работают там металлурги, химики, строители. Развивается сельское хозяйство, да такими темпами, что кемеровским хлеборобам и животноводам могут позавидовать южные аграрные области. Вот об этом и надо рассказывать. Выдержали люди, не спились, не согнулись.

Впрочем, забыта телевидением вся Россия, «с южных гор до северных морей». Палитра российского бытия выходит из информационной тени лишь во время визитов высоких чиновников и во время катастроф.

Конфуций, живший за пять столетий до нашей эры, в своих диалогах выразился однажды так. «В чем состоит управление государством?» — спросили мудреца. И он ответил: «Когда достаточно еды, достаточно оружия, есть доверие народа». Что из названного можно исключить в случае необходимости? Конфуций сказал: «Можно исключить оружие». На повторный вопрос ответил: «Можно исключить еду. Когда же народ не верит никому, то не устоять».

Многие годы жизни, самые горькие и самые счастливые, связаны у меня с Кузбассом. Детство. Юность, когда изучал на угольных рудниках и разрезах тектонику шахтных полей Кузбасса. И, наконец, работа собственным корреспондентом Центрального телевидения СССР и Всесоюзного радио в Кемеровской области.

Позднее в орбиту моих интересов вошла Томская область. Газовые и нефтяные месторождения, трассы нефтепроводов, пионерные поселки и города, работа геологов и строителей на бескрайних просторах Томского Приобья. Все становилось своим, родным, привычным.

Наверное, поэтому, когда меня лишили возможности снимать правдивые репортажи, рассказывать об истинном положении дел в Сибири, душа потянулась к стихам и песням. Как говорили в древности на Руси: «Костьми ляжем, а срама не имем».

Сюда иду отдать поклон,

Несу в душе дела и годы,

И светятся со всех сторон

Твои закаты и восходы.

Подземный жар твоих холмов

И деревень родных ранимость,

Я в сердце сохранить готов,

Кузбасс — моя необходимость.

Сегодня мною в содружестве с кемеровскими композиторами и музыкантами Владимиром Крайневым, Александром Соловьевым, Леонидом Большиным написано более 100 песен, романсов, баллад. Помогла одолеть инерцию пенсионного состояния телевизионная программа, которую я придумал и осуществил на телевидении Кузбасса. «Сибирская веселуха» — так мы ее назвали.

Почти три года странствовали мы с телевизионной бригадой по деревням, вслушивались в народные песни, в дивный образный язык, любовались рукодельными ремеслами. И еще одна причина заставляла действовать немедленно. Многим старикам, хранителям народных ремесел и традиций, осталось жить на земле не так уж много: постарели, одряхлели, притупились памятью. Грех было не снять на пленку сбереженные ими сказы, насмешливые самородные частушки, старинные обрядовые песни, духовные песнопения, не попытаться сохранить для потомков ускользающую народную жизнь. Ведь прав поэт Арсений Тарковский, написавший когда-то: «Наблюдать умиранье ремесел — все равно, что себя хоронить».

Вот мы и надумали создать телеэнциклопедию народной жизни. Поделились этими мыслями с Губернатором области А.Г. Тулеевым, начальником департамента культуры и национальной политики В.И. Бединым. И получили полную поддержку. Не на словах — на деле. Скажу сразу: на I всероссийском телевизионном фестивале-конкурсе «Моя провинция», который проходил в Сургуте, «Сибирская веселуха» получила главную премию. Да и в Кузбассе, судя по письмам и опросам, она уверенно захватила первенство, опередив по популярности все программы областного телевидения.

Тогда же и началась моя активная песенная биография. Словно бы прошел за три года полный курс обучения в народном университете. Навсегда запомнил бесхитростные наставления народных певцов и сказителей. Песня любит говорить простым языком. Песня любит душевный слог, юмор. Близки ей минуты радости и скорби, страдания и сопереживания.

«Как сложили песню» – назвал я эти свои заметки. Откуда приходят песенные образы, как откликается на них музыка? Действительно, как? Как-то, еще в советское время, снимал я в деревне Преображенка Тяжинского района репортажи для программы «Время». До сих пор помню своих героинь: доярку Евдокию Гриненко, сестер Панкиных. Надаивали они от своих буренок буквально реки молока.

Но сильнее всего запомнилось, потрясло другое. Вечером, когда, отдыхая после съемок, гуляли мы по селу, обратил внимание, что почти нет на лавочках стариков. «Мужиков-то совсем не видать», — вспыхнула, разлилась в голове строчка. На обелиске возле сельского Дома культуры прочитал на другой день длинные семейные списки погибших воинов-односельчан. В деревню после войны не вернулся почти никто. Одни полегли в боях, других доконали раны.

Мне показывали семейные альбомы. Там, где сняты мужики послевоенных лет, частокол тростей и костылей. Тогда и написал я несколько стихотворений. «Гадание на ромашках», «Плач матери», «Деревенские вдовы». Были там такие строки:

Когда в нашей деревне бедовой

Начинает гармошка играть,

На знакомый мотив собираются вдовы,

Мужиков-то совсем не видать...

Там, где дуб повстречался с рябиной,

Постарели любви вечера.

И Степан не встречает, как прежде, у тына,

 Нет Ивана, и нету Петра.

Года два-три спустя вновь побывал в Преображенке. В доме Ольги Петровны Свирид, на стене которого светятся две алые звезды (и она, и муж вместе воевали), дал я вдове почитать стихи. Ольга Петровна молча читала, оператор Виктор Михайлович Воронов снимал. И вдруг мелко задрожал в руках женщины лист бумаги. И полились из глаз Ольги Петровны слезы. Слезы были неудержимы, капали через пальцы рук, которыми женщина закрывала глаза, заливали ее лицо. Словно горе вырвалось наружу.

Эти минуты безутешного страдания были оператором сняты полностью.

Я иногда просматриваю эти кинокадры. Страдающая женщина за столом. Портрет мужа на стене. Ордена и медали на полинялой гимнастерке, в которой муж пришел с фронта. Смотрю, и сжимается сердце, слезы подступают к глазам. Спустя месяц родилась песня «Деревенские вдовы».

Соберутся у дома подружки

Песни петь, жизнь свою вспоминать.

Нам года не считает вещунья-кукушка.

Мужиков-то уже не собрать.

Там, где дуб повстречался с рябиной,

Нам траву луговую не мять.

И Гордей не встречает, как прежде, у тына,

Нет Алешки, и помер Игнат.

Вдовы, вдовы, вдовы.

На щеках ваших слезы блестят.

Отцвели в луговине ромашки,

Облетели года-лепестки.

И рыдает гармонь, и от песни той тяжко,

И у вдов побелели виски.

Там, где дуб повстречался с рябиной,

Загостилась уже тишина.

Раньше срока ушли из деревни мужчины,

Лишь по-вдовьи рыдает война.

Вдовы, вдовы, вдовы.

А в деревне моей вновь весна.

Эту песню поют во многих деревнях Сибири. И в залах всегда нависает тревожная тишина. Тишина сострадания и горя. А вот еще одна история. В 1949 году с группой школьников-туристов побывал я на Кузнецком металлургическом комбинате. Любовались раскаленными ручьями чугуна и стали, следили, как плыли по рольгангам, пылая от жара, слябы металла. Когда выходили с завода, обратил внимание на плакат, вывешенный у входа в заводоуправление: «Без Урала и Кузбасса мы проиграли бы войну». И подпись: Климент Ефремович Ворошилов.

Будучи корреспондентом, я бывал на комбинате много раз, встречался с первостроителями Кузнецкстроя. Красивые, сильные духом люди. Вот тогда и вспомнились слова Ворошилова. И ровно через 50 лет родилась песня.

Сказал однажды старый маршал

В ту долгожданную весну,

Что без Урала и Кузбасса

Мы проиграли бы войну.

 Наверно, он преувеличил:

Мир отстояла вся земля!

Но понял я твое величье,

Земля Кузнецкая моя.

Шли с фронта тягостные вести,

Терзала сердце боль утрат.

 По праву мужества и чести

Долг выполнял Кузбасс-солдат.

Не только смерть в боях косила,

Мы падали и от труда.

Страну к победе возносили

Твои святые города.

Мы шли в забои, как солдаты,

И презирали слово страх.

И под землею, как атланты,

Держали землю на руках.

Здесь день и ночь дышали домны

И не смыкали люди глаз.

В любом бараке или доме

Ковал уверенность Кузбасс.

Наверно, прав был старый маршал.

И мы запомним навсегда,

Что без Урала и Кузбасса

Не жить России никогда.

И эту святость, эту память,

И нашей юности запас,

Храните, люди, словно знамя,

Носите в сердце свой Кузбасс.

Одна из последних моих песен «Прощайте, ангелы, прощайте» — отклик на трагические события в Беслане.

Я бывал в Осетии. Поднимался на родовые башни, охраняющие покой гор. Садонское и Цейское ущелья. Бушующий Терек. Был в гостях у осетинской родни. Посмотреть на дочь героя-фронтовика Мисоста Дзамбулатовича Демурова собралась чуть ли не вся Осетия. Звучали заздравные тосты. Пили за стариков, проживших хорошую жизнь, желали счастливого пути детям. Когда страшная новость разнеслась по России, не было, наверное, сердца, которое бы не болело в эти дни.

Весь мир склонил головы перед памятью осетинских детей. В Италии, в Риме прошла 100-тысячная демонстрация солидарности. Над головами людей были развернуты плакаты с одной-единственной надписью: «Прощайте, ангелы, прощайте». Эти слова и стали лейтмотивом песни, которую я написал вместе с композитором Владимиром Крайневым. Губернатор Кемеровской области отправил ее от имени всех кузбассовцев в Беслан.

Никогда не утихнет смертельная рана.

 Ни в нынешний — смертный, ни в будущий час.

В церквах наших душ бьется горе Беслана,

И льются осенние слезы из глаз.

Я вас молю: не забывайте

Детей умолкших голоса...

Прощайте, ангелы, прощайте.

Вы улетели в небеса.

Вновь я высажу рощу у школьного сада,

Чтобы вечно шумела прядь белых берез.

Чтобы вечером поздним у грустной ограды

Испить ее терпких и горестных слез.

Я вас молю: не забывайте,

Как целый мир в тревоге жил.

Прощайте, ангелы, прощайте.

Мы слышим трепет ваших крыл.

Снег укутает горы и наши долины.

Но не скроет он горьких, зияющих ран.

В школу я провожу свою дочку и сына.

Пусть живет детским смехом наш горный Беслан.

Я вас молю: не забывайте,

Что пережить нам довелось.

Прощайте, ангелы, прощайте.

Мы не забудем ваших слез.

Вот и получается, что песня — словно давнее эхо. Прошли годы, пришло время и отозвалось то давнее событие в стихах, в песне. «Мы давнее эхо друг друга». Так и есть.

Для меня все песни, что написал когда-то, все репортажи, которые снял, словно вечные затесы памяти. По ним и сверяю свою жизнь, и счастлив, когда эти затесы помогают другому путнику.

Есть в моем песеннике одна самая любимая песня. Негромкими словами этой песни и закончу свои записки.

Я никому не отдам

Эти пригорки в ромашках.

Душу свою нараспашку

Я для людей сберегу.

Буду хранить...

 Память о юности нашей,

Эти пригорки в ромашках,

Эти тропинки в снегу.

Николай Чирков.

Источник: Книга «Журналистика Кузбасса: строки истории», Кемерово, 2008