Так закалялся сплав Или Пестерь, в котором далеко не полное собрание достойных (памяти журналиста Евгения Пестерева)

Встают коллеги в памяти. Не вижу леса, сплошь одни деревья. Беру газетный мир. В редакциях тех лет имелись кабинеты «творческих пауз», куда свободные умы стекались коротать рабочие часы. Здесь притухал  накал страстей и если вспыхивали цеховые споры, то их «громкость» не распахивала притворенных дверей.

Тут даже значительные, разумные люди, которые по законам природы не совсем ладят друг с другом, невольно проникались если не симпатизирующим комизмом, то жульническим весельем – точно. В «Заре» такими парами «сходились» Валера Кропотов и Копылов Володя (Тимофеич), Евгений Пестерев и Захар Галаганов, в  «Комсомольце Кузбасса» Серега Горбачев и Лёва Попов, в «Кузнецком крае» непримиримые по сию пору оппозиционеры Попок – Сагара.

Журналисты тех лет немыслимы вне литературных прений. Страсти вскипали от упоминания писательских имен и свежих публикаций. Очередные номера толстых журналов ходили  по рукам, заимствовались на ночь, а книжные подписки брались штурмом. Помнится, Пестерев после командировок в стремлении отписаться и утром передать журнал следующему очереднику дневал и ночевал за рабочим столом в редакции «Зари». С утра, захваченный читательским азартом Геннадий Юров, заглядывал из общего с книжным издательством коридора, а Игорь Киселев желаемое получал под выигрыш у нашего шахматиста Николая Дмитриевича Казанцева.

Человек в дверях, 

Или Гном с рюкзаком человеческого достоинства

Полвека прошло, но вижу как сейчас своё появление в редакции «Зари». Узнав, что не курю, дымящий кабинет прячет протянутые сигареты, дежурно интересуясь причиной. Дерзнул ответить тоном разорвавшего цепи: «Вот кабы не курил никто, тогда был бы резон!». Борода, как мне показалось, невольно повернулся и меряет меня своим вооруженным мощными очками глазом. Впрочем, налет снисходительности, следствие неисчерпаемого запаса репортерской проницательности, ему не изменил.

Тогда же мне негласно отвели роль посыльного: в дни материального благополучия в коллективе держать живую связь с ближайшим гастрономом «Заря» (он и сегодня на своём месте у бывшего ДК Строителей). Сигналом к забегу служил бодрый припев шлягера тех времен «От «Зари» до «Зари»…»

Впервые прямой вопрос: «Евгений, откуда это женское имя в твоём паспорте?», – задал язва Тимофеич. На первый взгляд Пестерев подвоха не заметил, однако на его лице все прочитали, что он открыл в своём близком друге недоумка. Вопрос мало сказать нелепый: все знали о свойственном пестеревской натуре неприятии какого бы то ни было навязывания чего бы то ни было. Любой выбор сей муж оставлял только за собой. Несомненно, что так было и с именем собственным.

Зачитался – в кармане не досчитался. Это про него. Пенсия уходила на духовное: книги и курево. Не стригся и не брился. Это благоприятствовало активному автостопу, под знаком которого прошли его последние десятилетия. Один из самых ярких представителей второй древнейшей профессии в «Кузбассе» Пестерев внешне являл (не олицетворяя!) типичное святое лико. Особенно весной в день ежегодного бритья головы.

При всём том он вовсе не типичный инвалид умственного труда. Отнюдь. Вижу его во время летучки, в ходе которой редактор объявил о выделении хозяйствам Кемеровского района первых в области тракторов К-700. Пестерев нехорошо улыбнулся и заявил, что это преждевременные роды. Во-первых, сильнейшая на планете машина поступает без соответствующей широкозахватной агрегатуры. Отсюда он, как завсельхозотделом, видит вторую напасть: гоняя по полю с плугом от «Белоруса» и конной бороной, колесный исполин умнет пахоту надежнее дорожного катка. Конечно же, Борода так не писал, но года два мы с гордостью давали сводки о расширении машинотракторного парка и росте его энерговооруженности, привычно сетуя на затяжку сроков полевых работ.

…Прошли десятилетия. Подсушенный годами, щуплый от рождения гигант духа  восходит на порог своего бывшего кабинета. При подростковом росте, его трудно не приметить: ни дать ни взять борода с руками и ногами! Впрочем, ещё в 70-х он благосклонно отзывался на прочно приклеившееся «Борода». На его развернутые плечики спадает незнающая ножниц седина. Сзади ею накрыт рюкзак – прямое выражение земной фамильной сути (пестерь – заплечный дорожный кошель). Это образное соответствие подчеркнуто весомостью несомых с поднятой головой достоинств. Волнуясь, девственная борода спадает к поясу, скрывая отшельническую впуклость живота. Гном неизменно деликатно груб и первым делом проверяет, стало ли его приветствие забористее с предыдущего визита.

А подгребает Пестерев к обеду. Гнездится в расщелине меж двух, под карельскую березу, шкафов. Закуривает. Судя по оживлению бородатых усов и смачной струе дыма, блаженствует. Закон о борьбе с курением еще не принят и не вредит здоровью этого Человека запретом ловить кайф. Он ловит смысл из прерванной игры слов и откровенной бессмыслицы, с насмешливым удовольствием игнорируя политкорректорскую настороженность зашедшего ответственного секретаря. За всем этим никакой подлости – спортивная хитрость и азарт виртуоза. В этом же ряду и его зубоскальство над собственной беззубостью, и воспоминания о Кавказе, где пастухи «знают своих овец в лицо». Совсем в другой тональности рисует пилигрим Чукотку. Там все полярные сияния затмила для него редакционная путина, которая свела сибиряка и вятича Куваева, писавшего между делом «Территорию», которой предстоит встряхнуть читающий мир.

В ряду завсегдатаев кабинета выделяло Евгения и то, что он не только приходил, но и приносил. Причем не только для розлива. Вот и тогда, порывшись в рюкзаке, он извлек фолиант с ленточкой-закладкой и, не присев, зачитал страницу дневника ссыльного декабриста с подробным описанием этапа под Иркутском.

Отмечая рудники, остроги, поселенья палец Евгения вдруг запинается: в прилагаемой карте упомянутый сиятельным этапником пункт указан на противоположном конце тракта! Карта и строки дневника перепроверяются. Замешательство обступивших воспроизводит сцену «на распутье». Сам проводник сквозь сильные очки, лучится торжеством, и мы с особой остротой осознаем, что перед ним – весь мир, а перед нами – жены.

Точку в разноголосице предположений ставит хозяин кабинета. Кончив набирать статью, Паршинцев встает из-за компьютера. Анатолий по обыкновению неспешен, но совершенно очевидно, что его шаг к книжному шкафу обдуман и прочувствован заблаговременно.

Настоянные на книжных корешках, скрытые от прямого света и косых взглядов спортивным кубком и стопками брошюр, рюмки еще не извлечены, а основательный рабочий стол уже подчеркивает легкое волнение доставленного Пестеревым эксклюзива на байкальской воде. Попутно стоит заметить, что ни один из нас при этом не уронил лишнего или ненужного слова, не закрыл окно в мир номером свежей газеты. Ну, а памятуя о том, что мир погибнет от равнодушия, еще раз подчеркну: такие творческие встречи за горько-сладким занятием в разгар рабочего дня особым образом спаивали коллектив, ибо бесценный дар общения воцарялся именно за притворенными дверями.

Поскольку в человеке мне особо интересны не идеи, а пережитое, пытался раскрыть коллегу в этой сфере. Но весь чувственный аспект своих путешествий прагматик Пестерев оберегал надежнее брикетов «Ролтона» или «Доширака». Евгений с нескрываемой любовью вспоминал лишь дочь. При этом неизменно улыбался и, сдержанно сияя, добавлял: «Она у меня профессор!..»

Но вряд ли он обходился вовсе без чувств. Иначе как выживал? Впрочем…

Вот случай, выходящий вон из ряда

…Евгений заспешил. Прощаемся. Он тихо исчезает (никогда не хлопал дверью). Через считанные мгновенья гром потрясёт этаж и вышвырнет меня из кабинета. Клуб пыли заволакивает грохнувшийся поперек коридора цельносварной дверной блок. Он чудом не проломил этаж. Боясь что-то понять, а главное, поверить, тяну ручку повергнутой брони. Судорожно приоткрываю. Из облака, топорщась, расправляется серебряная борода. Сам Борода угадывается в классической позе с руками на груди. Глаз только один и потому застывший взгляд наводит двойной ужас. Седыми космами сокрыто пол-лица. Время идет, немота не отпускает, но боковое зрение отмечает очки у дверей лифта (их наверняка спасла редкостная светосила стекол). Моя подкорка сочла уместным поместить диоптрии на место прописки.

…Членораздельный мат осаживает пыль и закрывает рты сбежавшимся зевакам. Голос был его, но и ему он показался бы вороньим криком. Все переводят дух. Как оказалось, запредельный, пугающе пристальный взгляд не закрытого космами выпученного глаза, гипнотизировал не мух на потолке и выражал не ужас, а выдавал степень пестеревской слепоты. Счастливчик даже не онемел со страха, так что не ясно, был ли поверженный испуган. С меня хватило, что он жив.

Ортодокса, опрокинувшего на себя забытую строителями дверь с табличкою «Заря», спасла природная худоба и толщина (в полкирпича) межкабинетной переборки, по которой вымеряли металлоконструкцию. Судьбоносную роль сыграло и подростковое телосложение (теловычитание?) ветерана. Этого за глаза хватило, чтобы прислоненная дверь накрыла ломившегося с бородой.

…Более часа Евгений не молчал. Что видел он в пустом углу, к которому всё это время обращался? О чувствах, даже вскользь, в речитативе не упоминалось, хоть выражения отличались неподдельным чувством. Впрочем, в своё время пилигрим в этом же ключе поведал о перенесенном на ногах птичьем гриппе, который он словил на миграционных трассах восточносибирских перелетных стай. Начальные симптомы Евгений превозмог единственно благодаря С2Н5ОН. Бесстрастным, как история болезни, помнится и рассказ о случившемся инфаркте. К борьбе с его последствиями Пестерев приступил в день выписки, критически взвесив рекомендации выходившего его врача. Доктор не советовал принимать в целях профилактики более 50 грамм в водочном эквиваленте. Инфаркник нашел в себе силы воздерживаться от ежедневного приёма и, таким образом, к Паршинцеву шел прямиком из магазина с недельной дозой анестизатора.

…Только через два часа Евгений ни без труда решился оставить меня в кабинете одного. Он находил меня очень бледным. Его, газетчика, убедило (успокоило?) лишь испытанное «пишу в номер!», а вовсе не чифирь, вобравший  весь этажный запас чая. 

Его комната на четвертом этаже в общежитии на Пролетарской явно проигрывала редакционному кабинету, где он несколько лет квартировал перед уходом на заслуженный отдых. Комната, преображенная за годы проживания в подвальный скит, не имела голых стен или иных чистых поверхностей. Сам вития витал в клубах табачного дыма и, тем не менее, здесь веяло мужскою чистотой. Сплошь книги, корешок к корешку. Загадкою осталось, как он обходился без стремянки. Впрочем, где бы он ее ставил? Пол не имел просветов. Не столько потому, что не знал швабры, сколько из-за обилия книжных стоп, занявших даже часть лежанки и стола. Гадательным было и наличие стекол в оледенелой раме единственного окна, преобразованного в холодильник.

Впрочем, вернемся к его книгам. Дело было в «Лиссабоне» (квартира-общежитие Кемеровского областного радио в желтой пятиэтажке на Красноармейской). Мы с Тимофеевичем (Володя Копылов) поднялись сюда, чтобы транспортировать на товарную станцию многотомную «пестеревку». Могу судить лишь об объеме фонда, поскольку пришлось на нем лежать, подпирая брезентовый тент редакционного ГАЗ-69. Ценность библиотеки Копылов определил (средина 70-х) в тысячу рублей, которую он «отдал бы, не торгуясь», будь его ставка зам редактора не 95 целковых. Багаж адресовался дочери в Иркутск (себя Евгений направлял в Чечню). В тот день светилась не только свежевыбритая макушка Бороды. В преддверии грядущего он весь пылал своим мятежным духом.

Дух у Евгения воистину мятежный. Достаточно сказать, что профессионал идеологического фронта, штатный сотрудник целого ряда партийных органов, Борода «не состоял» и «не участвовал». Однако против своей натуры Пестерев был бессилен. Уже в «новое» время в ходе одного из визитов к нему на Пролетарскую, вижу на столе поверх раскрытых книг красный номер «Правды». Не сказать, что удивился, поскольку ни радио, ни ТВ в келью отшельника не проникали. Окном в мир стал «Кузбасс», на который ветеран редакции был подписан. В другой раз Евгений засобирался ехать со мною в центр. Высадились у Главпочты. Преодолевая площадь, землепроходец притомился. Скамейка у памятника. Верный жизненному амплуа, Евгений беспристрастно (но страстно!) разоблачает настоящее время. При этом буквально ставя себя под Ленина (на что невольно и прозрачно намекаю). Он отмахнулся и заторопился. Куда? Как оказалось, на задворки площади, в штаб-офис КПРФ. Оппозиционер спешил с членским взносом!

Трудный подросток военных лет, он, пасынок Победы, пронёс в себе бродильный фермент прирожденного бунтаря. Еще безбородым, он «на ура» воспринял движение 60-десятников. Страстное  упорство в отстаивании права на свободу, пусть даже гарантирующую несущественность собственного существования, вело его и воспламеняло. И потому в стане любой оппозиции место Пестереву заведомо отводилось на правом фланге. 

Как был бы рад его видеть. С обидным опозданием дошло: истинный друг – тот, кого вечно не хватает. Но почему не часто вспоминал о нем при жизни? Хотя…  Чтобы вспомнить, надо позабыть.

 …Оглядываюсь на дверь, которую с тихим стуком приоткрывает хорошо знакомая воспитанная тварь. Охватывает тоска: так остро не хватает его, десятилетиями с порога громко, матерно и от души несшего тебя Человека.

Владимир Михеев,

ветеран журналистики Кузбасса 

(специально для сайта http://слово-сочетание.рф/)