Валерий Николаевич Казаков: рассказ «Святой остров»

(Автор – Валерий Казаков родился в октябре 1952 года на станции Реста (деревня Горбовичи) Могилевской области Белорусской ССР, в семье рабочего. После окончания школы  работал на Могилевском лифтостроительном заводе, солдатская служба в Эстонии и Германии, высшее военно-политическое училище, затем - Литературный институт им. А.М.Горького.

Военный корреспондент газеты "Красная Звезда", член Союза журналистов. После ухода в запас – работа в Российском Союзе ветеранов Афганистана, Совете Безопасности РФ, Администрации Президента РФ, научная работа, учеба в аспирантуре Белорусского Государственного университета. Полковник запаса. Награжден тремя орденами, двадцатью медалями и знаками отличия, кандидат социологических наук. Действительный государственный советник Российской Федерации. Женат. Имеет троих детей.

Валерия Николаевича Казакова кузбассовцы в свое время знали, как главного федерального инспектора по Кемеровской области. Однако мало кому тогда было известно, что Валерий Казаков - профессиональный писатель.

Его стихи, проза и публицистика печаталась во многих центральных периодических и специализированных изданиях, коллективных сборниках.

Автор поэтического сборника "Философия звука" и книг публицистики и прозы "Разбитое зеркало Карабаха", "Асфальт и тени" и "Саморазрушение", рассказов "Записки колониального чиновника" и "Сон в бессонницу", романов "Холопы", "Тень гоблина" и других книг.  Секретарь Правления Союза писателей России).

Сегодня мы предлагаем читателям рассказ из книги "Нечаянный свидетель"  писателя Валерия Казакова.

О серый тоскливый камень безразлично билась сизая от холода вода. Даже пена, обычно белая и ломкая, как иней, была подернута пепельным налетом. Мутное, беспросветное небо, не отрываясь от близкого горизонта, стелилось над самыми деревьями, цепляясь за них, оседало еще ниже, прижимая к земле и без того невысокие строения. Скитская церковь, в ясный день высокая и легкая, казалась приплюснутой и осевшей под тяжестью бурых от влаги и времени бревен.

Маленький каменный остров, зажатый между небом и водой, напрягая гранитные мышцы уже тысячи лет не давал себя окончательно растерзать вцепившимся в него стихиям. Пожалуй, он был самым крошечным из гряды древних скал, выступающих, как хребет исполинского ящера, над бездной нелюдимого северного озера. Никто точно не знает, когда сюда пришли первые монахи. По монастырскому преданию, это произошло еще в апостольские времена. Доподлинно известно, что после Киевских гор апостол Андрей пошел на север и, прежде чем устремиться Невой в Европу, к своему бессмертию на косом кресте, он с учениками якобы побывал на Валааме и воздвиг средь языческих капищ первый поклонный крест.

У входа в келью стоял высокий шест с перекладиной, на которой висели два небольших колокола. Один, совсем маленький, и легкий, мелко позвякивал, другой - посолиднее, старого литья - почти не качался, и ветер, задувая в него, гудел как-то особенно тоскливо. Колокола, повинуясь традиции, имели свои имена - Балабол и Сиплый.

Колоколенка подвывала и уныло свистела в длинных, выгнутых парусом веревках, тянувшихся от колоколов к железной скобе, вбитой у самой двери. Для скита это было самое тяжелое время. Ладога еще не встала, а по водам ходить на верткой лодке сделалось безрассудно. Короткие времена затишья и спокойной воды обрывались так же неожиданно, как и возникали. Не успеешь глазом моргнуть, а мелкая рябь уже надувает свои побелевшие от натуги щеки, быстрыми бликами гаснущего солнца мелькнут минуты, и вот вовсю свою неудержимую дурь пошли ходить ходуном "тугие скулы океана". Может, для кого-то это звучит слишком громко, но каким бы ты ни был свирепым морским волком, вся твоя отвага в момент смывается ледяной водой, захлестывающей неказистую лодчонку с допотопным мотором. Среди ревущих волн, как и в одиночных окопах на передовой, атеистов не бывает.

Скитоначальник Авель стоял у кряжистой сосны с изувеченной ветрами кроной и всматривался в серую, начинающую закипать кромку слияния воды и неба. Невысокая, крепко сколоченная фигура, обветренное лицо аскета, длинная седеющая борода, подпирающая пытливые, с легким азиатским прищуром живые серые глаза, большой морской бинокль на груди делали его похожим на предводителя разбойников. Но старый суконный подрясник, поверх которого была надета длиннополая стеганая безрукавка да потертая скуфейка на голове, выдавали его принадлежность к духовному сословию. Иеромонах поднял к глазам бинокль, казалось, окуляры вросли в глазные впадины, губы шептали молитву. И вот, усиленная оптикой на темном фоне большого соседнего острова, вынырнула продолговатая черная точка, она, окруженная белыми облачками волн, постепенно росла. "Ну, слава Богу", - с облегчением вздохнул священник и, опуская бинокль, широко перекрестился.

Прошло еще добрых минут сорок, прежде чем вконец измотанная волнами лодка кое-как дотянулась до жалобно скрипящего и грозящего рассыпаться по дощечкам причала. Из крохотной деревянной рубки на корме с трудом выбрался бородатый человек и, неуверенно ступая по настилу, покачиваясь как пьяный из стороны в сторону, стал помогать иеромонаху затаскивать свою длинноносую посудину в искусственную бухточку, а потом и на берег. Немного передохнув, оба принялись за разгрузку, и еще засветло все было перенесено к кельям и погребу.

- Я, отче, много не грузил, боялся, как бы не опрокинуться.

- Ничего, думаю, до ледостава хватит, - вытирая взмокший лоб рукавом, отозвался батюшка. Голос у него был тихий, внятный, слегка хрипловатый. - Главное, лекарства привез, теперь, думаю, дела у нашего Андрюши веселее пойдут.

- Я уж, батюшка, Пилюлькина так застращал вами, что он на лучшие таблетки раскошелился, и все не наши, импортные.

Управившись по хозяйству, они присели передохнуть на лавку у крохотной избушки в два небольших окна. На западе развиднелось, и сквозь редеющие облака показался узкой ярко-белой полоской закат. С востока, косматясь, медленно двигался ночной колючий мрак, впереди которого полз промозглый зимний холод.

Андрей, келейник отца Авеля, простудился, искупавшись в прошлую среду в студеной Ладоге. После обеда он затеял рыбалку, хотя в это время рыба по всем правилам не должна была ловиться. Молодой послушник за какие-то полтора часа умудрился натаскать почти полведра окуньков, несколько судачков и даже одного упитанного сига. Поднялся холодный ветер, камни моментально обморозило, и он со всего маху, поскользнувшись, шлепнулся в воду. Сломал спиннинг, весь промок, благо, хоть мешок с рыбой не потерялся. Все медицинские старания батюшки больших результатов не дали, простуда брала свое, поднялся жар. Надо было плыть в монастырь за лекарствами или везти туда больного. Сергей, третий насельник скита, главный мореход и капитан видавшей виды, но пока крепкой длинной лодки по имени "Дора", рисковать еще одной жизнью наотрез отказался и, как рассвело, уплыл один.

Авель весь день не находил себе места. Рация, как назло, враждебно трещала, хрипела какими-то потусторонними голосами, передавала штормовые предупреждения, горланила песни, материлась. Казалось, того и гляди, вовсе развалится от переполнявшей эфир мерзости. Но все благодаря заступничеству святого Александра Свирского обошлось. И Сергей благополучно вернулся, и Андрею еще до возвращения лодки стало лучше. Он попросил есть. Авель с радостью заботливой няньки разогрел остатки ухи. Заварил хорошего чаю. Молодой организм сам, без помощи химии выталкивал из себя прицепившуюся к нему заразу. Ну, а уж теперь, с такой аптекой и вовсе через пару дней придет за благословением на рыбалку.

- А что, отче, похоже, сегодня ночью и зима может стать?

- Пора уж, и так нас Господь балует, третья седмица Филиппова поста идет, пора бы и снегу.

Поужинав, разошлись на вечернее правило по своим кельям.

Сергей - в недостроенный келейный корпус, хотя келейный корпус, пожалуй, громко сказано. Это было бревенчатое невысокое строение с общей комнатой и тремя крохотными клетушками, одну из которых общими силами обустроили, приладили для жилья. Вход в корпус пока закрывался щитом, сколоченным из неструганых досок. Войдя в настылый сруб, Сергей подумал: "Надо обязательно, когда Андрюха поправится, соорудить из этого же щита нормальную дверь. Неровен час, озеро встанет, и на остров снова пожалуют волки. Отец Авель рассказывал, сколько страху и бед натерпелись от них в прошлую зиму". Забаррикадировавшись, он толкнул свою дверь.

Келья обдала теплом натопленной печки, запахом воска, глины, керосиновой копоти, сохнущих трав, вчерашней каши и еще чего-то знакомого, неуловимо монастырского. От колебания воздуха крошечное пламя лампадки качнулось, по лику Спасителя скользнула легкая светлая волна, как будто Христос улыбнулся Сергею, радуясь его счастливому возвращению. "Батюшка печку истопил",- крестясь, подумал с теплотой послушник и, прочитав "Отче наш...", опустился на жесткое деревянное ложе, покрытое темно-синим солдатским одеялом. Сил хватило только на то, чтобы снять сапоги.

Скитское житье особое, неспешное, более суровое и молчаливое даже по сравнению с удаленным от мирской суеты монастырем. Из скита в монастырь как в большой город приходишь, кругом люди, разговоры, суета, машины ездят, в трапезной от стука ложек и кружек в первые дни кусок в горло с трудом проталкиваешь. А уж летом, когда паломники да экскурсанты, вообще одни искушения. Поэтому скитские без особой охоты посещают метрополию и общаются с остальной братией, а, справив свои дела, торопятся побыстрее улизнуть восвояси. Местные острословы называют их "дикие монахи". Однако все шутки смолкают, когда разговор заходит о крепости веры и иноческом подвиге. Здесь все взоры устремляются на отшельника, а он, как правило, молчит. Но до чего же красноречиво это молчание, порою оно посильнее богословского трактата, надо только уметь его слушать.

Авель любил думать о пустынножительстве. Все пять лет своего монастырского житья он мечтал, стремился и готовился к этой жизни, и вот уже год, как на острове, а кажется - всего месяц. Один опытный старец говорил ему: "Дни и недели в скиту тянутся долго, зато годы быстро бегут". Свою прошлую жизнь он не любил вспоминать. Пожалуй, кроме настоятеля да духовника никто и не знал, что в прошлом он офицер, успел повоевать, был ранен, но Господь миловал, чужой крови и жизней на нем не было.

Мысли, цепляясь одна за одну, тянулись бесконечной вереницей. Чутким внутренним зрением иеромонах уже научился распознавать приближение опасных, недуховных помыслов, вызывающих смятение и ненужные мечтания. Екнет сторожок, и жди - казалось бы, за самой безобидной мыслишкой (ты только дай ей волю!) такой табун черноты ввалится, что и за месяц исповедей, молитв и трудов не отойдешь.

Поначалу он этого пугался, спешил молиться, но и сквозь охранные слова молитвы пролазили, продирались порой до того мерзкие образы, что в пот бросало. Никакие книги не помогли ему в этом вечном как мир противостоянии, пока он сам не намучился, не настрадался, не выплакал смрад и горечь своих грехов. Стоя на первых ступеньках устремленной вверх лестницы, он с трепетом вспоминал постриг, как он полз по живому коридору с деревянным крестом в руке, ничего не видя по сторонам, полз к свету, оставляя позади мерзость прошлой жизни, привычки, достаток, фамилию, имя - одним словом, все. В тот день умер Игорь Заслонов и родился еще никому не известный монах.

Мысли, бесконечные и бесшумные, как длинный шнурок монашеских четок, перебирал Авель, лежа на примитивной кровати в своей нищей и этой нищетой милой и уютной хибарке. Ровно горела лампадка, в приоткрытую дверцу низкой печки дышали жаром подернутые пеплом с редкими лепестками синеватого пламени угли. Ветер почти стих. Крупными хлопьями на подмерзшую землю падал чистый, как грядущее Рождество, снег...

Валерий КАЗАКОВ

Источник: www.pressarchive.ru