Вениамин Дмитриевич Власов: рассказы о войне

К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне

(Автор – Вениамин Власов – родился 27 мая 1924 года. Кузбасский журналист, участник Великой Отечественной войны, воевал на Ленинградском и Волховском фронтах в звании старшины. Работал в школе. Затем пришел в городскую газету Анжеро-Судженска. После окончания новосибирской Высшей партшколы около 10 лет работал в областной газете «Кузбасс». Затем,  в 1960 году В. Д. Власов был назначен главным редактором Кемеровской студии телевидения.

Это было время, когда кузбасское телевидение только-только зарождалось. Делал интересные сценарии передач, телеочерков, готовил к эфиру людей, которые должны были появиться на экране. Был принят в Союз кинематографистов СССР.

Начал писать рассказы о войне. Публиковался в альманахе «Огни Кузбасса», областных газетах. В 2005 году увидела свет его книга «Пехота-матушка». Каждый рассказ Вениамина Власова – это крошечная повесть об увиденном и лично пережитом

Ушел от нас Вениамин Дмитриевич 23 декабря 2010 года).

ПЕРВЫЙ БОЙ

Лишь на третьи сутки подошли к полуразрушенной деревне Шевелево. В темноте по хлюпающей наледи одолели Волхов и очутились в сосновом бору близ какого-то крупного штаба. Отсюда явственно слышался стрекот пулеметных очередей, временами где-то на западе глухо, утробно погромыхивало, а над горизонтом стоя- ло легкое сияние от постоянно висевших в небе немецких осветительных ракет. Вдруг в нескольких метрах раздались звонкие командирские голоса:

— Кто артиллерист? Подходи...

— Кто минометчик? Сюда!

— Пулеметчики!..

Меня обрадовал вопрос:

— Есть желающие в разведку?

— Есть! «Не попал в летчики — пойду в «красные дьяволята», — подумал про себя и пристроился к шеренге будущих разведчиков. Офицер одобрительно, как нам показалось, оглядел добровольцев и повел нас в расположение разведроты.

В просторной землянке, хорошо натопленной, нас по-братски встретили уже опытные, бывалые дивизионные разведчики. Не успели мы сбросить с себя полушубки, как появился бравый, на вид уже немолодой усатый старшина.

— Здоровеньки булы! — обратился он к нам, — бачу, гарны хлопцы пришли до нас. Сибиряки! Располагайтеся, як у себе. Я распоряжусь, шоб принесли поисты горячего — проголодались, небось?

По всему было видно, что старшина Пелипенко — душевный командир, заботливый «батя» для всех разведчиков подразделения. (Позже узнал, что он, будучи почти мальчишкой, воевал в Первую мировую войну и за отвагу был награжден «Георгием»).

...И вот навалилась на нас изнурительная муштра: марш-броски, стрельба по целям, трофейные разведки по переднему краю, ночные вылазки, отработка приемов рукопашного боя.

Однажды, измотанные лейтенантом Кособоковым, мы не могли от усталости ни говорить, ни двигаться. А тут старшина:

— Бачу, хлопцы подустали малость. А я зашел показать вам, як исполняются приемы с ружьем. Ще при Суворове так училы, — он вытянулся в струнку, поставил винтовку прикладом к ноге.

— Слухайте и глядайте: матушку-карабину берем за самую середину, толстым концом к себе, тонким — от себе, правой ногою — гоп!

И, как по волшебству, в одно мгновение винтовка у старшины оказалась в положении «к бою». Ясно, что ничего особенного не произошло, но усталость немного отступила, и даже сделалось неудобно нам, молодым, перед старшиной.

В те дни мы уже жили ожиданием ответственной боевой задачи, настоящей операции. Не один раз опробовали свое и немецкое оружие, тщательно подогнали обмундирование и обувь. Между собой старались говорить вполголоса.

Лейтенант Кособоков твердил, как заведенный: «Если обнаружите огневые точки, немедленно уничтожайте их стремительным налетом. Еще: взаимовыручка в разведке — первое дело».

Стояла глубокая ночь, когда мы, двадцать разведчиков, спустились в лощину. В морозном небе холодно мерцали звезды. Нас, облаченных в белые маскировочные халаты, можно было принять за призраков. Бесшумно ступали, иногда ползли, сливаясь со свеженаметенными сугробами. Наши следы тут же задувало поземкой.

Наконец, перед нами — вражеские оборонительные укрепления. Лежим, прислушиваемся, и вдруг в белесой ночной пелене рядом, как из-под земли, появились силуэты двух часовых. Разведчики без звука сняли их. А дальше такое началось!..

Видно, очень неожиданным было наше появление в немецких боевых порядках. В дзоты, траншеи летели гранаты. Обезумевших спросонья фашистов мы полосовали очередями из ручных пулеметов, автоматов. Действовали быстро, не давая им времени осмотреться и вести прицельный огонь. Подтвердили правило: внезапность решает исход схватки.

Рядом со мной здоровенный разведчик подскочил к амбразуре дзота и был наповал срезан автоматной очередью. Я бросил одну гранату, другую... И тут почувствовал, как обессилела вдруг левая рука, а от плеча к запястью под полушубком поползло что-то теплое: «Неужели ранен?»

Бывший с нами санитар быстро расстегнул на мне полушубок, освободил руку, разорвал гимнастерку и нижнюю рубашку, перевязал.

— Рана так себе, — успокоил он. — Осколок в мышце застрял. Ничего страшного. Дрались еще с полчаса, и свою задачу, как сказал после лейтенант, выполнили — проложили путь нашей пехоте для наступления в сторону большого села Мясной Бор.

Правда, в наступлении мне участвовать не пришлось: сразу после боя направили в медсанбат. Оттуда я через неделю получил разнарядку уже в пехотный полк...

ОБОРВАННАЯ ТИШИНА

Ошалев от огневой бури, вся лесная дорога притихла. Замолчали надоевшие шипением над израненными кронами вековых сосен мины, перестали щелкать трелями за нашими спинами тысячи разрывных пуль «дум-дум». Пришла тишина, которую сейчас не позволено нарушать никому.

Каждый уцелевший солдат распластался в своем разбитом окопчике, закрыв утомленные от нечеловеческого напряжения очи, молчал. Не хотелось даже пожевать сухарик. Облокотившись на бровку траншеи, вытянув отекшие от неимоверной усталости ноги, я вроде отключился от всего, что происходило в течение минувшего дня.

— Ты, старшина, ешь-клеш,— запыхавшимся голосом выбил из приятного состояния неслышно появившийся командир роты Перепеч, — рано устроил отдых. Так не пойдет. Нам поставлена задача продержаться до подхода замены.

Лейтенант присел рядышком со мной, закурил.

— Знаешь, у твоего соседа один вояка из недавних пополненцев,— глубоко затягиваясь дымом, нервничая, продолжал, — на ту сторону уполз, оставив после себя след помятой травы. Что будет теперь? Ты не можешь сказать? Наговорит там, что здесь нас всего-то кот наплакал.

Мне нужно было зайти в каждое отделение, рассказать о сложившейся критической обстановке. Первым, с кем поговорил, был солдат Пулин. — Командир, фрицы что-то задумали,— опередил он меня.— Я хорошо слышу какие-то команды, перегруппировку. Нам запрещено стрелять, а они совсем стали нахальными. Глядишь, и в гости завалятся.

— Да, ты прав,— отвечал я.— Нам не стоит пока дразнить фрицев. Пусть они обманываются нашим поведением. Если нужно будет, мы встретим мощным огнем. Я сделал паузу. Посмотрел на установленный в амбразуре, выложенной из дерна, ручной пулемет.

— Твой «дегтярь» в порядке?

— Да, запасные набил патронами,— по- казал он аккуратно уложенные сбоку окопа еще три диска.—Жалко, что саперы не успели заминировать подходы, не перебросили колючей проволоки... — Пулин блеснул глазами. — Боюсь, как бы они нас к утру не передушили, как щенят.

— Ты это брось,— построжился я.— Приказываю быть наготове отразить любое нападение противника. «Откуда такое настроение у Пулина?— задавал потом я сам себе вопрос.— Может, тоже навострил ноги туда?»

И мне пришел на память недавний разговор с ним. Он долго добивался отправки на фронт, но ему отказывали. «Почему ко мне относились, как к сыну «врага народа»? — спрашивал меня солдат.— Да, действительно, отца арестовали в тридцать седьмом году. Но я не верю, что он — вредитель. Отец был инженером-строителем, добрым человеком».

Пристроился я в своем лежбище, и мучает мысль: «Кто знает, что сейчас на уме у этого солдата? Возьмет да и сиганет к фрицам! Там его пожалеют, подогреют: «Ты мстить обязан за отца!..» Почему он сын «врага народа»?

И мне живо вспомнились эпизоды школьной жизни того ужасного 1937 года. ...Преподаватель географии Михаил Васильевич Соколов, пожилой человек, но своей статностью моряка притягивал, точно магнитом, школьников. Мы заслушивались на уроках его экзотическими воспоминаниями, рассказами о заморских сказочных странах, о людях, их жизни, обычаях. Но он всегда убеждал нас любить Россию, Отчизну, ибо она, говорил учитель, своими красотами и добрым героическим народом затмит все чужестранные прелести.

Нам было хорошо известно, что Михаил Васильевич — участник Октябрьской революции. И все мы не могли поверить, когда в 1937 году его объявили врагом народа и арестовали. Такие грустные воспоминания о совсем не таком далеком прошлом втащили меня в уже наступившую темную ночь...

Тянуло в сон. Ничего удивительного: ведь я не вздремнул уже которую ночь кряду. Нельзя позволить закрыться глазам. Я пересиливал, как мог, пока еще мальчишескую слабость. Я не должен выпускать из поля зрения расположенный почти в десяти метрах окоп рядового Пулина, того самого, у которого отец — «враг народа», который может тоже уползти туда, к фрицам. Вот его огромная тень метнулась за дерево. По моей спине пробежал мороз: «Что с ним?» В одно мгновение я передернул затвор автомата. Но он опять был уже на месте.

Меня снова и снова клевала надоедливая дремота. Скорее бы явилась смена! Как хорошо было бы перебраться в прифронтовой лес, чтобы немножко передохнуть. «Только не спать!— досаждала одна-единственная мысль.

— Пулин вон какой верзила! Огреет по голове, ухватит в охапку мое четырехпудовое вместе с амуницией содержимое в командирской начинке и упрет к фрицам...»

С силой встряхнул себя, еще пристальней вгляделся уставшими глазами все туда же, в сторону Пулина. ...Наплывали новые воспоминания, и все о том же 1937 годе. Сколько добра излучало любезное отношение к нам, ученикам, преподавателя немецкого языка Филиппа Филипповича Трейблюда! Конечно, нам приходилось злоупотреблять таким его расположением. Почему мы тогда не очень-то прилежно занимались изучением чужого языка? А ведь как бы теперь это пригодилось!

Тут же нас научили лишь одному: «Хенде хох!» Следующим «врагом народа» стал именно этот учитель с иностранной фамилией. О нем говорили, что он настоящий «немецкий шпион». Проходили шумные собрания. На одном из них крикун из местных активистов надсадно орал (мне на всю жизнь запомнилась его тогдашняя фраза: «Мы из этих диверсантов выпустим кишки! Поклянемся всегда беречь свою страну, как синица окуня!»

...Ну вот, затрещали под тяжелыми сапогами ветки. Это пришла смена... Немцы почуяли неладное. С той стороны застрочили пулеметы, повисли над лесом осветительные ракеты. А мы уже уходили спешно, не оглядываясь назад.

Вот она широкая просека. Совсем рядом наше новое временное пристанище. Совершим затем марш-бросок к Волхову на отдых и переформирование. Не удивительно: уже сейчас все как-то расслабились. Расплата за это не заставила долго ждать. Над нашими головами неистово завизжали прилетевшие издалека вражеские тяжелые мины. Пулин в какие-то доли секунды сшиб меня в канаву, заполненную водой. Сам же подставил свое могучее тело под град раскаленных осколков. Ошарашенный от взрывов, мокрый, я подскочил к поверженному солдату. Он жадно смотрел на меня, обильные слезы катились по его обожженному порохом лицу.

Он, задыхаясь, хрипел: «Напишите маме...»

Сюда подбежали санитары. Уложили на носилки Пулина и скрылись в березняке. Так оборвалась утомительная ночная тишина, принесшая мне столько горьких воспоминаний, тревог, тишина, закончившаяся так трагично для солдата Пулина, спасшего от гибели меня, командира, который боялся его бегства к врагу там, в темноте, на переднем крае. В моем мозгу еще долго стучало: «Стыдно!.. Стыдно моей головушке!..»

СОЛДАТСКАЯ СМЕТКА

Весна начала активно проявлять свой норов. Снежные валы, за которыми укрывалась наша оборона, буквально за несколько дней истощились. Именно истощились, ибо жаркое солнце выжимало из наших шинелей, обмоток и шапок-ушанок (до того обильно политых дождями) не водичку, а самый настоящий пар.

Нам же такое было ни к чему. Мы не должны были свое месторасположение обнаруживать. О необходимости маскировки всегда напоминали командиры и особенно вездесущий заместитель политрука Кривошеев. Невзрачный на вид, но серьезный сибиряк, он, ко всему жадный, постоянно что-то искал, чтобы хоть хитростью да насолить немчуре, удобно устроившейся на лесистой высотке близ Новгорода.

Как-то попалась солдатам в руки обгоревшая немецкая офицерская полевая сумка. Распотрошив ее, обнаружили целый набор фотографий: Гитлер то в окружении исступленных от радости своих соплеменников, то среди обласканных фюрером юнцов, будущих вояк вермахта...

Были и личные письма, не отправленные в фатерланд. Находчивый ефрейтор сразу же нашел возможность выместить злость к фашистам на этих трофеях. Не прошло и десяти минут, как появился старший сержант.

— Прибыл по вашему приказанию.

— Присаживайся, Сарычев,— уступив место на пеньке, ласково начал замполитрука,— рисовать можешь?

— Когда-то получалось... — Вот мы все тут придумали одно очень нужное хитрое дельце. Требуется изобразить нахальную харю Гитлера и выставить ее перед фашистами. Только обязательно,— затараторил Калашников,— чтобы челка, как у мерина, спускалась на один глаз и чтобы усики-сопли...

— Художник знает лучше, как изобразить гадину,— не дал договорить ефрейтору замполитрука.— Так что за работу! Я постараюсь найти у полковых тыловиков материал и все необходимое.

Мы, кто был увлечен затеей Кривошеева, почти весь день с нетерпением ждали его прихода. Сарычев и Калашников в ближнем кустарничке колдовали над производством краски из сожженной бересты, выстругивали лопаточки для рисования...

Где-то под вечер примчался к ротному КП радостный наш посланец:

— Я же говорил, что раздобуду! Я говорил...— и он выбросил на площадку, расчищенную солдатами в его отсутствие, довольно большой сверток, изрядно потерявшей свой белый цвет материи, банку из-под противогаза с коричневой краской, пару кисточек.

— Скупердяи — тыловики расщедрились!

Наш художник, развернув кусок бязи, сказал:

— За ночь нам нужно сшить из кусков целое полотно.

...Работали старательно, сменяя друг друга для короткого сна. А утром Сарычев приступил к рисованию. Подрамник связали из вырубленных в ближнем лесочке молоденьких березок. К наступлению темноты «портрет», как теперь называли это изображение Гитлера, был готов.

Тщательно выбрали место, где следовало его установить. В кромешной темноте, осторожно, на руках, а то и ползком около двух часов доставляли трехметровый по высоте «портрет» на условленное место, поближе к немцам, но уж совсем недалеко от нашего переднего края. Укрепили меж двух осин, привязав телефонным кабелем намертво.

Немчура услышала нашу возню. Сразу же полетели осветительные ракеты, застрочили пулеметные очереди. Затем все умолкло. Никто не смог уснуть в эту тревожную ночь. Каждый ждал рассвета, а с ним — чего-то необычного. Что предпримут фашисты?

Вновь назначенный командир роты Суров (бывший наш же комвзвода) приказал трем снайперам подразделения занять удобные позиции, чтобы не дать фрицам приблизиться, как он выразился, «к важному военному объекту». Готовы были к отражению больших сил противника и пулеметчики.

...Как только чуть забрезжили первые лучи солнца, сюда явились командир и комиссар батальона.

 — Ну посмотрим, что вы тут придумали,— забасил старший лейтенант Попов.— Я приказал, чтобы из соседней роты на подмогу отделение прислали. Думаю, жарким будет день. Молодцы! Вот она, солдатская смекалка.

И правда, не прошло и получаса, как началось: с той стороны поднялся неимоверный гвалт, ругань на немецком и ломаном русском языках: «Иван, убирайт!» С верхушек больших деревьев понеслись выкрики через громкоговоритель: — Сволощ, рус, снимайт фюрера....

— Смотрите, смотрите,— показывает Калашников в сторону ползущих к «портрету» сразу нескольких фрицев,— сейчас получите своего фюрера.

Меткие выстрелы снайперов заставили немцев убраться восвояси, оставив на пожухлой траве несколько убитых. Опять гремели угрозы. Снова и снова ползли фрицы к своей цели, подгоняемые офицером. Вступали в перестрелку пулеметчики...

Противник в этой игре потерял много солдат.

— Что же, думаешь, предпримут дальше немцы? — спросил комиссара комбат. — Ведь безумие — людей на верную погибель посылать. Пауза затянулась до наступления темноты. И тогда, подтянув поближе к злополучной цели огнемет, фрицы сожгли любимого фюрера. Эта весть быстро разнеслась по нашему участку обороны, а вскоре и по всей дивизии: «Фрицы своего Гитлера убили!»

ЛЮБА-ЛЮБУШКА

…В районе полуразрушенного селения совхоза «Красный ударник» расположились штабные службы нашей дивизии. Именно здесь, в относительно тыловой тиши, в двух-трех километрах от переднего края, произошла неожиданная встреча юных, но уже обожженных войной сердец.

Повод для знакомства был непритязательный.

— Вы ведь командир,— серьезно заметила при встрече девушка в гимнастерке без знаков различия,— а являетесь сюда в таком затрапезном виде!

От удивления я смутился и ничего не мог сказать в свое оправдание. А она так же серьезно продолжала:

— Позвольте, товарищ старшина, мне ваше замасленное «хэбэ» сейчас же сполоснуть прямо тут, в реке. Солнышко жар- кое, в пять минут высушит.

— Готов подчиниться вашему приказанию,— затараторил по-мальчишески я.— Буду благодарен вам... тебе... К сожалению, не знаю имени...

— Люба, Любушкой меня все зовут.

Я тоже назвал себя. Люба, как мне показалось, улыбнулась. Затем резко отвернулась. Она чуть не выхватила из моих рук гимнастерку и побежала вниз, к реке. Мне все это неожиданное было в радость, особенно когда я с неописуемым наслаждением наблюдал, как, подняв выше коленок юбочку, Люба забрела в воду и ловкими руками полоскала, отжимала порохом пропахшее мое «хэбэ».

Скоро она, словно на крыльях, взлетела на крутой край берега, набросила на куст боярышника мое обмундирование.

— А меня ведь прачкой определили,— отдышавшись от скорой работы, заговорила Люба.— Майор твердо пообещал после окончания курсов санитаркой направить туда, к вам, где вы бьете фашистов... Она осторожно подошла ко мне и подсела на ствол сваленного войной дерева. Я пододвинулся поближе к Любушке...

Отсюда, с крутого яра, далеко просматривалась почти вся округа, особенно заволховская сторона. Мы сидели и молчали, смотрели вдаль, где живут без войны, любят... Нам виделись обширные зеленые, а местами опаленные пожарищами массивы, уходящие к далекому горизонту.

— А красивше наших нет на свете мест,— вдруг глубоко вздохнула Люба.

В знак согласия я крепко сжал в своих ладонях ее руки, такие ласковые, маленькие... Значит, она из этих мест. Потом Люба очень кратко поведала о своем горе.

...Шли сильные бои совсем недалеко отсюда. Люба с больной матерью и младшей сестренкой не смогли уйти из сожженной своей деревни. Вокруг рвались мины, свистели пули, от дыма и пыли нечем было дышать. Сюда ворвались немцы. Они знали, что в разрушенных строениях прятались старики, женщины, дети. Но все равно стреляли. Фашисты убили Любиных родных. Сама же она, контуженная, сумела доползти до лесочка, где ее подобрали наши солдаты.

— Так я стала...

Не договорив, она убежденно сказала: «Обязательно стану воином». Люба так близко наклонилась к моему лицу, что я не сдержался и поцеловал ее в губы.

— Поверь мне, я буду там с тобой, рядом.

Затем она вдруг сорвалась с места и побежала в сторону штаба. Больше нам встретиться не довелось.

Минуло много лет... Сто шесть ветеранов гвардейской дивизии съехались со всех концов страны, чтобы навестить братскую могилу товарищей по оружию, поклониться героям-однополчанам, отдавшим свои молодые жизни в годы Великой Отечественной войны. На двух комфортабельных «Икарусах» объехали Подберезье, Мясной Бор, Спасскую Полисть...

Селение совхоза «Красный ударник» стояло на пути нашего возвращения в старейший и славнейший из городов Руси — господин Великий Новгород. Уставшие, растревоженные от волнующих встреч с жителями поселков и деревень, мы вдруг почувствовали торможение автобусов. Остановка?

К нам заглянул молодцеватый, полковник и зычным голосом произнес команду:

— Выходи строиться!.. Сейчас для вас, однополчане, будет сделан сюрприз.

Потом выяснилось, что Любовь Васильевна Баженова точно знала, что обратный путь из поездки по местам боев нас, ее однополчан будет через «Красный ударник». Вот она и остановила наше шествие. Теперь уже бывшие генералы, офицеры, сержанты и рядовые длинной цепочкой, растянувшейся вдоль деревенской улицы, на глазах односельчан, группами входили в гостеприимный дом Любови Васильевны.

Представьте себе просторную деревенскую горницу, посередине которой накрытый накрахмаленной скатертью большой стол, стулья. А на стене увеличенная фотография симпатичной девушки-ефрейтора в гимнастерке с орденом Славы и боевыми медалями.

Ее огромные глаза как бы лукаво допытываются: «Ну, хорошо присмотритесь, ребята! Узнаете меня?»

Узнать было почти невозможно. Ведь минуло столько лет...

Но вот в горницу вошла немолодая обаятельная женщина в белой кофточке, юбке цвета хаки и хромовых сапожках. Счастливая, она поклонилась честной компании.

— Разве не я говорил,— забасил кто-то,— что это подлинная наша Люба-Любушка?

— Конечно же, она! — вырвалось у меня. И я, не раздумывая, быстро подошел к ней, взял ее горячую руку и поцеловал.

Вероятно, я имел на это право.

Вениамин Власов.

Источник: Из книги «Овеянные славой дороги в сорок пятый», Кемерово, 2010.