Ветви плодородного древа (об известной в Кузбассе журналистской династии Атучиных)

Три поколения газетчиков в одной семье. Явление не столь уж и частое. Однако оно ярко проявилось у Атучиных. Родоначальник — отец семейства Яков Алексеевич — шесть лет отслужил в армии на дальневосточных позициях. Солдат вернулся на гражданку после Победы с тетрадями любительских стихов и вырезками заметок, напечатанных в военной газете.

Трудовой отсчет начал литсотрудником прокопьевской газеты «Ударник Кузбасса», работал ответственным секретарем «Зари» в Мариинске, что открыло дорогу в двухгодичную партшколу. С таким образовательным багажом Яков Атучин был назначен редактором сельской газеты «Ленинская искра» Ленинск-Кузнецкого района, которая размещалась в одном здании с нашим городским «Ленинским шахтером».

Здесь и свели нас, разновозрастных, теплые творческие отношения. Тому способствовала неподдельная дружба двух коллективов. Торжества, учеба рабкоров, выступления художественной самодеятельности, как ни архаично звучит это сейчас, всегда проводились объединенными силами в красном уголке общего помещения. Нередко вместе собирались на летучки.

Когда в свободную минуту гоняли металлические шары по зеленому полю биллиардного стола, Яков Алексеевич успевал ладно загнать шар в лузу и выдать ободряющую потешку, зовущую напарника на победу в игре.

Он просто излучал какой-то свет, доброту, учительский такт, по-отечески давал нам, новичкам, дельные советы, что помогало творить, хотя и в другой газете.

Бывало, к нему заглядывал мальчонка-сын Юра, который с детских лет прочувствовал, как важно дело, которое исполнял батя. Теперь вот и Юрий Яковлевич – главный редактор юргинской газеты «Резонанс», председатель юргинской городской организации журналистов.

С ним мы работали над возрождением, скреплением Кемеровского областного Союза журналистов, от имени которого Атучин «младший» - Юрий Яковлевич избирался делегатом на VII съезд Союза журналистов России.

Представитель третьего поколения Атучиных — Сергей Юрьевич, ставший дипломированным инженером, — работает корреспондентом под началом своего отца, а читатели получают профессиональный творческий продукт. Так вот созревшие яблоки падают недалеко от той крепкой, плодородной яблони.

Борис Жарков. 

Источник: книга «Журналистика Кузбасса: строки истории», Кемерово, 2008г.

БАТЯ (ЮРИЙ ЯКОВЛЕВИЧ АТУЧИН ОБ ОТЦЕ - ЯКОВЕ АЛЕКСЕЕВИЧЕ АТУЧИНЕ)

Первое, что до сих пор отчетливо помню, — тулуп. Большой, тяжелый, из овчины, окрашенной в ядовито-сиреневый цвет. Было это осенью пятьдесят третьего, когда отца из Новосибирска перевели в Ленинск-Кузнецкий редактором районной газеты «Ленинская искра».

Все наши вещи тащились в багажном отделении «пятьсот веселого», как тогда называли поезда, останавливающиеся у каждого столба, так что тулуп, предназначенный для разъездов журналистов по деревням и являющийся казенной собственностью, какое-то время служил нам с братом постелью. Мягкой и теплой.

Но главное его достоинство заключалось в рукавах, настолько негнущихся, что через них, как через трубу, можно было наблюдать за хлопочущей у печи матерью или за собирающимся на работу отцом.

Дом, в котором отцу должны были дать квартиру, обещали достроить к весне пятьдесят четвертого. А пока все пятеро разместились в небольшом домишке, примерно шесть на шесть, конфискованном у «расхитителя социалистической собственности» — ответственного работника молзавода.

Нас у матери — трое: сестре около четырех, нам, братьям-двойняшкам, по полтора. Ветераны помнят, сколько тогда получали журналисты. Прокормить такую ораву на одну, пусть даже и редакторскую, зарплату — это уже было из области фантастики. Так что огород в четыре сотки стал хорошим подспорьем.

И когда пришла пора переселяться в многоэтажку, родители от квартиры отказались, а улица Щегловская на окраине Ленинска стала нашей малой родиной на долгие девять лет. Впрочем, отцу такой «ценз оседлости» был тоже в диковинку.

Впервые порог редакции он перешагнул летом сорок шестого. За плечами вечерняя десятилетка, шесть лет службы. Профессии никакой. Весь журналистский опыт укладывался в две толстые тетрадки стихов да несколько заметок в армейской газете.

Впрочем, «кузницей кадров» для большинства парней, только-только снявших погоны, была жизнь, так что появление молодого литсотрудника ни у кого в прокопьевской газете «Ударник Кузбасса» вопросов не вызывало.

На становление, вживание в профессию ушло три года, и в 1950 году обком партии перевел отца в Мариинск, в городскую газету «Заря». Уже — литературным секретарем, как значится в трудовой книжке.

Пришел опыт, а вот знаний по-прежнему не хватало. Поэтому следующий этап — дневное отделение двухгодичной областной партшколы в Новосибирске, после окончания которой его и направили в Ленинск-Кузнецкий.

Было отцу тогда тридцать два года.

Детская память избирательна. В ней остаются самые яркие моменты. Впрочем, в три-четыре года они, видимо, и есть самые важные. Помню, как в редакции появилась «Победа» с брезентовым верхом, и мой самый первый в жизни «настоящий» шофер — дядя Гена Бусыгин со своей любимой присказкой «Больше газу — меньше ям!» — иногда катал на ней всю уличную детвору.

Помню поездку на рыбалку в Крапивино к дяде Пете Шмакову. Впрочем, тогда отца, в моем понимании, окружали одни молодые тридцатилетние «дяди»: дядя Вова Карманов, дядя Вася Красулин, дядя Леша Сунко, дядя Федя Большов и т.д.

А вот самого отца тех лет помню какими-то «отрывками». То он за столом с почетной грамоты перерисовывает для газеты трактор (освоение целинных земель), то по очереди возит нас на санках на городскую елку или вместе с нами вырезает из картона и бумаги и раскрашивает новогодние украшения: домики, бабочек, снежинки.

И даже когда он уже учился в Высшей партийной школе, каждое возвращение с сессии ассоциируется у меня с привозимыми им яркими книжками и игрушками, каких на нашей улице ни у кого не было.

Сейчас бы я постарался запомнить каждое его слово, каждый жест. Времени на общение с нами у отца было катастрофически мало. Что такое журналист в середине пятидесятых? И что такое журналистика? Это, по чьему-то образному выражению, собачья преданность работе. Слабые уходили, сильные пахали за троих.

Очередной номер, подписанный в пять часов утра, роль уполномоченного райкома на период уборочной или посевной, постоянные заседания и совещания. Так что когда и мать устроилась в газету корректором, отца, как мне сейчас представляется, мы видели только по вечерам: уже по глубокой темноте он приводил мать домой, а сам, наскоро перекусив, вновь убегал на работу подписывать газету «в свет».

Иногда родители брали нас с собой, так что такие слова, как «гранки», «линотип», «набор», я запомнил гораздо раньше, чем взятые из букваря «мама мыла раму». А розовые пластмассовые клише вообще входили в разряд любимых игрушек.

Сегодня, отработав в газете четверть века, я, просматривая подшивки уже более поздних, юргинских газет, понимаю, что любому редактору раскрыть себя, свой талант было практически невозможно. Ибо его удел — отчеты с пленумов ГК или РК КПСС, идейно выверенные, отшлифованные передовицы и репортажи с партийных собраний.

А вот как редактор он, видимо, состоялся: в Юрге в 1962 году создали межрайонную объединенную газету «Свет Ильича», возглавить которую и поручили отцу. Так начался очередной период его жизни. Последний. И, пожалуй, не самый лучший. По крайней мере, вначале.

Это было завершением «хрущевской оттепели»: кого-то укрупняли, кого-то разъединяли. То же самое произошло и с объединенной газетой, просуществовавшей всего около года, которая вскоре стала органом Юргинских горкома и райкома партии.

И у отца все складывалось не совсем удачно. Сначала — автоавария, после которой он провел в больнице несколько недель. Следом — серьезная операция, выбившая его из колеи уже на полгода. Редакцию возглавил Степан Ефимович Вагин, переведенный в Юргу из Кемеровского обкома партии.

И только в 1967-м отец вновь вернулся к обязанностям редактора. Слуга двух господ — это про редакторов той поры. С одной стороны давит горком партии, что мало материалов по промышленности и строительству, с другой — райком требует отводить как можно больше газетной площади под посевные площади. Но я никогда не слышал, чтобы отец хоть о ком-то отозвался плохо. Или он прекрасно понимал, что в горкомах и райкомах сидят такие же люди, на которых тоже давят сверху, или все переживания оставлял в себе, не давая эмоциям выплескиваться наружу? Зачем свои проблемы перекладывать на других? И без преувеличения могу сказать, что люди ему отвечали тем же.

Не знаю, где как (может, это было связано с характером отца?), но и в Ленинске-Кузнецком, и в Юрге в коллективах газет складывались не официально-служебные, а дружеские отношения. Для тех, кто помладше, отец — Яков Алексеевич, а для сверстников — Яша. Да и вообще что на планерках, что в редакционных коридорах во время перекуров чаще всего можно было услышать не «Григорий Петрович» (Задорожный), а «Гриша», не «Николай Максимович» (Колмогоров), а «Коля». Почему-то только к одному Александру Васильевичу Ионову, хотя он и был ровесником всем редакционным «зубрам», чаще обращались по имени-отчеству.

Может, «Саша» звучало бы слишком по-детски? Не знаю! А так отца постоянно окружали Любы, Маши, Миши. И дом наш, сколько себя помню, всегда был продолжением жизни редакции. Довольно часто собирались у нас: пели — и как пели! — и играли в шахматы, спорили о газете. У женщин тоже находились темы для разговоров.

Не хочу обидеть своих коллег-сверстников, но такой дружбы, в том числе и семьями, такой теплоты общения я не встречал ни в одном коллективе. И в какой-то мере я связываю это с отцом, с батей, как я его называл в последние годы. Звать папой? Так я сам уже дед. Отцом — слишком официально.

Рассказывая об отце, я не перечисляю ни его медали, ни грамоты, ни благодарности. Все это пусть останется в его трудовой книжке, сохранившейся дома до сегодняшнего дня. Есть там для этого графа «поощрения».

Я же пишу не трудовую биографию, а просто вспоминаю: он был добрым, отзывчивым, справедливым. А еще — неугомонным. Уже выйдя в восемьдесят первом на пенсию, он еще несколько лет проработал в районной газете. В семьдесят — вернулся в нее еще на два года. И когда окончательно поставил точку (или — восклицательный знак) в своей журналистской биографии, удержать его на месте все равно было невозможно. Он за день три-четыре раза уходил на мичуринский. А оттуда, как бы мимоходом, ухитрялся сесть в пригородный автобус и рвануть километров за десять от дома на «разведку», не появились ли грибы.

Для него ничего не стоило летом, по жаре, в плаще и болотных сапогах высадиться с удочками где-нибудь в Арлюке, дать крюк в добрый десяток верст по всем окрестным прудам и как ни в чем не бывало вернуться домой затемно, когда мать готова была привлечь к его розыскам чуть ли не все городские силы ЧС! И это — в восемьдесят лет! На все упреки у него был один ответ: «Да что мне сделается?»

Нам всем тоже так казалось.

Отца не стало 22 апреля 2004 года. Он ушел так же, как и жил: быстро, внезапно, как будто боялся доставить кому-то лишние хлопоты.

Глубоко символично, что это произошло в день рождения Ленина: он, вступивший в партию в сорок четвертом, остался верен ей до конца. Не выбрасывал партбилет, не менял его на крест или церковную свечку. Таких, как он, порой называют ортодоксами, но отец глубоко переживал, пропуская через себя и развал страны, и всеобщую «прихватизацию», и войну в Чечне.

С ним трудно было спорить, но не уважать его было нельзя. И я помню лицо отца, когда человек, работавший в свое время секретарем Юргинского горкома партии, бросил ему: «Так это тебе твоя партия такую нищенскую зарплату установила!» Когда-то это была и его партия, но теперь признаваться стало невыгодно.

Бати нет с нами. А я до сих пор не верю. Все кажется, что вот внезапно откроется дверь, и на пороге появится он, в плаще, с удочками и со своим неизменным «да что мне сделается».

Но удочки стоят в гараже…

Юрий Атучин,

главный редактор газеты «Резонанс»,

член Союза журналистов России.