Виктор Чурилов: «Если ты пошёл в газетчики…». (Заметки о повести Владимира Иванова «Испытание»)

О журналистах-газетчиках пишут нечасто. И чаще всего сами журналисты. Запомнилась мне повесть алтайского писателя Марка Юдалевича «Газетчики», изданная в Барнауле. Поэт и прозаик, Юдалевич сам учился в «газетной школе».

Большой очерк посвятил ремеслу газетчика наш земляк-кузбассовец Сергей Черемнов, рассказавший о талантливом журналисте, члене Союза писателей России Василии Попке в пятом номере «Огней Кузбасса» 2021 года. Его старший брат Леонид, кстати, тоже журналист, до пенсии несколько лет работал в нашей юргинской районной газете заместителем редактора.

Повесть Владимира Иванова невольно напомни ла мне мою газетную молодость. Хоть я и не впервые тогда переступил порог редакции нашей объединенной – городской и районной «Свет Ильича» (уже ряд лет публиковал стихи и заметки), штатная работа в газете заставила на многие вещи редакционной кухни взглянуть по-иному.

Повествование ведётся от первого лица, что усиливает доверительность к событиям, в центре которых оказывается начинающий, не вдруг постигающий азы газетной работы, журналист Денис Силин.

Его первоначальная амбициозность – студент заочник «писательского института» «решил испытать себя на черновой газетной работе», но так, чтобы «работу над словом» слишком не затягивать: «Набить руку по жанрам», да и о жизнь неплохо бы пообтереться». А потом – очное отделение, уже с опытом газетной мастерской.

Но едва Денис переступил порог редакции, как его возвышенная «поэтическая» амбициозность стала на каждом шагу спотыкаться о прозу рабочих будней. Здесь, в редакции газеты небольшого города, он с удивлением и досадой узнаёт, что газете нужны не высокохудожественные писательские строки, а сугубо информационные, в меру грамотные – о работе промпредприятий, строительстве, передовиках производства и соцсоревновании... И чем таких строк больше, чем быстрее они лягут на стол ответственного секретаря газеты, тем лучше!

Денис стал постигать тайны «строчкогонства» и затыкания дыр первой полосы с помощью «тёти Таси» – информационной брошюры Телеграфного агентства Советского Союза, получаемой редакциями местных газет.

Да, мы, «литрабы» районной печати, не могли подобно корреспондентам больших газет «ради нескольких строчек», как поётся в известной песне о газетчиках, «трое суток шагать, трое суток не спать».

Мой уже ушедший из жизни приятель, член Союза журналистов СССР Александр Филиппов рассказывал, что в страдные дни, вернувшись с полей, порой приходилось диктовать машинистке материал импровизированно, прямо из блокнота, дабы успеть сдать его в набор.

Дениса приняли с испытательным сроком и на правили в самый «горячий» отдел – промышленности и строительства, без которого в те годы местную газету невозможно было представить.

Но его шеф, заведующий отделом Дойков, опытный профессионал, мастер своего дела, не мог стать настоящим наставником, поскольку страдал алкоголизмом и на работе часто отсутствовал. А свое незаслуженное отсутствие компенсировал мастерством скоропалительных трафаретных информаций, располагая арсеналом заготовок «на злобу дня». 

В отличие от Дениса Силина, мне оставался год до окончания Литературного института, когда мой знакомый по машзаводу Витя Лавров зазвал меня в газету. У меня и мысли не было уходить с завода. Средний заработок станочника устраивал. Недовольство вызывала только аритмичность производства: сегодня загружен до предела или свыше, завтра – простой, более невыносимый, чем сверхурочная работа...

А что, если попробовать? Обрабатывать поступающие в редакцию письма смогу. Ну, иногда и написать о чём-то – не спеша, раздумчиво – сумею. Как и Силин, азы газетной кухни я постигал в промышленном отделе. Витя Лавров, ставший моим шефом, был на два года моложе меня, не имел высшего образования и так же, как Дойков, не брезговал «кривой водой». Шефствовал он, правда, надо мной недолго: вскоре редактор Яков Алексеевич Атучин нашёл более подходящего «готового» со трудника, а меня перевел в отдел культуры и быта. То, о чём мечтал при поступлении Денис Силин.

Как и ему, первая газетная полоса запомнилась мне на всю жизнь. В Юрге в те годы было огромное промышленное предприятие закрытого характера: Юргинский машиностроительный завод. Но писать об этом гиганте нам, газетчикам, не позволялось. Только о небольших предприятиях: хлебозавод, мебельная фабрика, автобаза... Случайное совпадение: как и у Силина, первая моя зарисовка была о работниках автобазы.

А из-за первополосных информаций однажды случилась неприятность. Утром ответственный секретарь Михаил Филиппович Кавкаев обходил отделы и поторапливал сотрудников. У меня быстро не получалось, и он повысил голос. Я никогда никому не позволял такое и прямым текстом сказал ему об этом. А когда успокоился, написал заявление об уходе «по собственному». Редактор не стал его подписывать, и я остался газетчиком на многие годы...

Владимир Иванов заставляет героя своей повести, вчерашнего выпускника сельской школы, проходить тройное испытание: на профпригодность, на редакторского соглядатая и на «сексота» КГБ. Денис страдает от того, что не может при всем старании выполнить норму написания газетных строк.

А тут ещё редактор склоняет к наушничеству. Мало того – сотрудник КГБ предлагает стать «сексотом». Редактор хочет знать, что о нём думают и говорят за спиной коллеги. Сотрудник госбезопасности – что читают, обсуждают и пишут члены литературной группы при газете, которой руководит Денис. Видимо, у советских «органов» тех лет была установка осуществлять повсеместный контроль граждан, склонных к литературному творчеству, которые иногда становятся «властителями дум» антисоветского пошиба.

Когда я пришёл в газету и тоже, как Силин, стал руководить литгруппой, ко мне пригляделись местные кагэбисты и пытались меня завербовать. Будь я карьеристом и приспособленцем (был у нас такой, как говорят, молодой да ранний), я бы не застрял в Юрге на долгие годы.

Когда меня, как Силина, «сватали» сотрудничать с «органами», мне предлагали переезд в областной центр, перевод в областную газету, творческие командировки... «У тебя хорошая биография, – говорили мне, – ты мог бы оказаться ценным сотрудником! В нашем активе, кстати, такие писатели, как...», – и называли известные имена.

Да, у меня было отличное советское воспитание. Ещё с детдомовского детства. Я был патриотом до мозга костей. Я знал, кто мой враг, и готов был встать на защиту страны. Уже в шестнадцать лет я держал в руках трёхлинейку Мосина, с которой отец в сорок первом ушёл в свой последний бой. Но я с детдома привык с презрением воспринимать слово «сексот», ещё не зная расшифровки этой аббревиатуры – доносительство на своих товарищей, наушничество и прочая мерзость...

Владимир Иванов не показал итог общения Силина с КГБ. Я же категорически отказался. Не в моей это было натуре. И, слава богу, больше ко мне не подходили...

Мне кажется, главной бедой советских «пропагандистских» и «защитных» органов в борьбе с антисоветчиной, русофобией, влиянием так называемых западных ценностей в литературе было «запрещение» вместо «объяснения». Не запрещение публикации «за свой счёт» пастернаковского «Доктора Живаго» и солженицынского «Архипелага Гулага», а профессиональное доказательство негатива позиции талантливых писателей – как говорится, с цифрами и фактами...

Никому не навязывая своего мнения, считаю, что первая журнальная публикация в советской печати рассказа-повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» – лучшее из написанного им. Остальные романы и повести – развёрнутые авторские дневники.

Первоначальная амбициозность сельского парня, повторю, начала сыпаться, едва он стал вникать в нюансы редакционного двора. Самое главное – Денис понял, как много надо знать газетчику, если он хочет написать что-то стоящее, беседовать «на равных» со специалистом той сферы, которой он коснулся в своём газетном материале.

Дойков все же преподал однажды начинающему «литрабу» урок. «Не пойдёт! – заключил он, прочитав корреспонденцию Силина, побывавшего на шахте. – Вот ты пишешь: автобусы ходят не по графику. А чья в этом вина? Из твоего материала ничего не известно. В чём причина? Ты должен был докопаться и до этого. И так по всем разделам: по утеплению будок на объектах, по скорости вращения лебедки – по всем, по всем!

– Быть частным сыском промышленного отдела? – ехидно спрашивает Денис.

– А то как же! – восклицает Дойков.

– И такую работу приходится выполнять. Мы же не писатели! – сказал шеф, испытующе глядя на меня. – Это у писателей: поставить проблему, вскрыть пороки общества – а дальше хоть трава не расти. Лечить болезнь – не их дело. Нам, брат, и на недостатки надо указать, и виновника назвать. Да ещё докопаться, где именно пробуксовывает транспорт, если вовремя не приходит на остановку. Газетчик кто? Ассенизатор и водовоз».

Юдалевич избрал эпиграфом своей повести четверостишие Н. Леонтьева:

Если ты пошёл в газетчики,

Навсегда забудь о покое.

Мы за всё на земле ответчики

За хорошее и за плохое.

«Что это он взъелся на писателей? Чем они ему помешали? Уж не в мой ли огород этот камешек?» – думает Денис. «Позже выяснилось, что наши старые газетные разбойники по молодости тоже баловались литературой».

Сравнение Дойковым статусов писателя и журналиста-газетчика, конечно, неправомерно. Писателю надо знать не меньше, а, может, даже больше репортера периодического издания. Но то, что настоящий журналист своего рода «ассенизатор и водовоз» – несомненно!

Вспоминаю: в гости при ехал брат, зоотехник большого совхоза. Рассказывал о своем житье-бытье, о рабочих буднях. Я его спросил, применяют ли в хозяйстве искусственное молоко для выпаивания телят. Он удивился: «Откуда ты знаешь про это?». Ответил: «Ты что – забыл, что я газетчик?»

Так называемая «перестройка» в первую очередь взломала (а, может, с этого и начиналась?) периодическую печать. Свобода, точнее, вседозволенность стала бурно стирать советские рамки. Исчезли информационные сводки о тоннах и гектарах промышленных и сельхозпредприятий, рассказы о правофланговых бригадах и ударниках коммунистического труда...

Ушли в прошлое клишированные рубрики «Письма в редакцию», «Нам отвечают», «По следам наших выступлений», «Меры приняты» и т. п. Вместо всей этой советской атрибутики пышным цветом расцвела первополосная и последнеполосная платная реклама, внутриполостные объявления... Вместо привычных двенадцати полос при трёхразовом в неделю выходе газета-еженедельник разбухла до двадцати четырёх...

Исчез прежний дефицит фотографий. Едва ли не пятьдесят процентов площади заняли сделанные цифровой оргтехникой снимки, поступающие с различных мероприятий: спортивных состязаний, конкурсов, смотров, юбилеев... Но только – не производственного характера. Впечатление такое, что на производственную тематику наложили табу!

Наш прославленный Юргинский машзавод после «чубайсовского» разгрома (кстати, этот «рыжий чуб» в эпоху «рельсовых войн» в Кузбассе приезжал в Юргу, ходил по цехам и, мнится мне, уехал вполне удовлетворенный, поскольку после его отъезда завод остановился вовсе) вновь стал «запретной» темой. Почему? Да, видимо, потому что о том, что там происходит, в сравнении с тем, что происходило в советские годы, писать стыдно!

Однако я вновь отклонился от повести. «Пообтереться о жизнь» мимоходом в звании газетчика у Дениса Силина не получилось... «Раньше я тешил себя мыслью, что вся эта вечная редакционная запарка для меня временные неудобства. Нужно претерпеть это временное на пути к главной своей жизненной цели, всё это не моё. Но теперь я неожиданно с удивлением осознал, что все эти суматошные будни стали частью меня...

Смотри-ка, как всё оборачивается! Я стал смотреть на серые редакционные будни несколько иначе. И на Дойкова, на других своих коллег взглянул по-иному. Стало всех жалко. И себя тоже».

Денис, считавший себя будущим профессиональным литератором и поначалу смотревший на работу газетчика снисходительно, вдруг понял, как ошибался: «Но всё же работа в газете – занятие нерядовое. Сколько всего нового познаешь, сколько событий, сколько встреч с интересными людьми! В какой ещё профессии такое возможно?»

Однако Дениса не оставляют извечные вопросы: «Для чего человек живёт? Для чего вообще жизнь?» Он пытается сам ответить на них. И один из ответов – творчество, которое «не вмещается в земную жизнь». И я не могу не согласиться с автором повести, что работа газетчика «на стыке земных забот и творчества». И не жалею, что отдал почти тридцать лет газете – летописи будней и праздников нашей быстротекущей жизни.

Подтверждением тому – последний мой исторический очерк о земляках, легендарных чапаевцах, и памятнике «50 лет Октября», опубликованный в юргинской газете «Резонанс». Именно газетная летопись районного масштаба помогла уточнить факты событий почти шестидесятилетней давности некрепкой людской памяти.

Когда-то бытовала речёвка: «В газете я ищу подтверждение услышанного по радио». Сегодня к этому можно добавить: «увиденного и услышанного по телевидению и в интернет-сетях». Особенно с учётом того разнобоя, который творится в электронных СМИ...

г. Юрга

Источник: журнал «Огни Кузбасса», № 2-2026 г. С. 164-166

Наша справка

Автор повести «Испытание» Иванов Владимир Васильевич родился 21 января 1948 года в деревне Макаровке Башкирской АССР. Вырос в селе Банново Крапивинского района Кемеровской области.

Окончил Уральский государственный университет. Работал в совхозе «Банновский», сотрудничал в газетах Кемеровской области.

Автор девяти поэтических сборников и книги прозы, вышедших в Москве и Кемерове.

Член Союза писателей России.

Заслуженный работник культуры РФ.

Живёт в Кемерове.