Времени вопреки. Из воспоминаний о кемеровском художнике Германе Порфирьевиче Захарове

(Герман Захаров родился 4 июля 1933г.в г. Ленинск-Кузнецкий, умер  2 апреля 1992г. в г. Кемерово.  График, мастер портретной живописи, участник и дипломант многих выставок.  Две из последних работ «Георгий Победоносец» и «Сергий Радонежский» находятся в Знаменской церкви, часть работ хранится в Ленинских Горках, в Красноярске, в Шушенской галерее, в музее В. М. Шукшина, Новокузнецком музее Достоевского, областном краеведческом музее, Музее-Заповеднике «Красная горка», в  краеведческом музее г. Ленинска-Кузнецкого.

Родился в семье художника, преподавателя иностранного языка.

Когда началась война, Герман окончил 4 класса, дальше учиться не стал. Начал помогать отцу рисовать ковры для продажи.

Трудовую биографию начал художником-оформителем. Многие годы работал в художественной мастерской в  парке имени А.М. Горького.

Семь лет был художником областной молодежной газеты «Комсомолец Кузбасса», иллюстрировал книги и брошюры Кемеровского книжного издательства, с 1967 г. член Союза журналистов СССР.

С 1970 г. Г. Захаров занимался исключительно творчеством. Основное внимание художник уделял жанру портрета. Наиболее известные серии его работ: «Лениниана», триптих «Память», иллюстрация к произведению «Слово о Полку Игореве». Многие его работы посвящены угольщикам Кузбасса. Психологизм, экспрессия, стремление изобразить человека в напряженные, требующие самоотверженности моменты жизни - характерные черты его творчества. Г.П. Захарова интересовали люди, составляющие гордость России - такие как Достоевский, Гоголь, Пушкин. А Василий Макарович Шукшин, его жизненный путь - одна из любимейших тем художника. Мастер никогда не был художником нашего города, он всегда был художником мира.

Чтобы понять его как человека и как художника предлагаем ознакомиться с материалами кемеровской писательницы, искусствоведа, краеведа, журналиста Мэри Кушниковой, написанными о Германе Захарове).

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что воскрешает образы и множит...

Под таким девизом строк Давида Самойлова проходила в мае 1986 года в Московском выставочном зале "Зарядье" выставка кемеровского художника Германа Захарова.

Около захаровской графики толпились и спорили. Иные стояли молча, как бы в оцепенении. Несколько пожилых женщин подошли к художнику: "Спасибо, сынок! Это все самому надо было увидеть, чтобы сердце дрогнуло!" "Сынок", сам уже изрядно поседевший художник Захаров, стоял в некотором ошеломлении, хотя это была не первая его московская выставка. Он стоял, как бы изготовившись к дискуссии - столь неоднозначна была зрительская реакция, поводил темными неистовыми главами, готовый скрестить шпаги с оппонентами, спорить, доказывать.

И сейчас, где-то рядом, мнения разделились:

-Да-да, именно монументально, именно эпически понята тема войны и мира! - утверждал плотный мужчина, как мы потом узнали, "атомщик".

- Вы поклонник художника Пророкова, да? - ехидно справился юнец со сверхмодной короткой стрижкой. - А я вот Пророкова терпеть не могу!

- А пророков? Пророков – можете? - не сдавался "атомщик". Но тут появилась группа ветеранов ВеликойОтечественной войны. Около листов Захарова постояли молча. Подошли к художнику. Остановились около "Мальчика с голубем" - джинсовый, вполне современный долговязый юноша, встревоженно поглядывая куда-то вбок, держит на ладони голубя. Раненного. Ветераны пожали руку художнику. Молча.

- И так каждый день, месяц подряд! - утверждают устроители выставки: декан факультета изобразительного искусства ЗНУИ Геннадий Павлович Смолихин и критик, работник Министерства культуры РСФСР, Феликс Алексеевич Монахов. Они наперебой рассказывали, как валом валили зрители на эту необычную выставку, которую только и называть "Откровение о мире и о войне..."

...Некоторые плакали. Другие же, дорожа комфортом душ, оборонялись от захаровских откровений, от вопрошающих, осуждающих, требующих глаз, что устремляются на вас со всех почти захаровских листов, протестуя против "открытых эмоций, которые варом обдают". Как будто художнику вообще позволено не тревожить сон души, как будто офорты Гойи почти двести лет назад не ввергали испанских грандов и грандесс в смятение при виде расстрелянных и повешенных соотечественников, досадно напоминавших о повстанцах и карателях и о том, что где-то там громыхают пушки...

И вообще - когда это было, чтобы о работах Захарова не спорили. Художника Пророкова на последней выставке поминали не "просто так". Уже давно речь шла о том, что творчество Захарова весьма близко к пророковскому - те же неожиданные ракурсы, те же "царапающие" эмоции.

Некоторые из представленных на последней московской выставке листов долго украшали фойе кемеровского драматического театра, собирая немало желающих почитать стихи и поспорить об узловых моментах театра, живописи, поэзии. Другие мы увидели впервые, когда Герман Захаров сворачивал их на полу Дома актера, где только что закончилась его выставка. И тогда-то нас впервые поразили масштабы этих листов. Захаров получил просторную, удобную мастерскую не так давно, до того же много лет писал свои листы в обычной малометражной квартире. Как? - "Написал кусок, запомнил все до мельчайших штрихов. Сворачиваю в рулон написанное, разматываю чистый лист - пишу дальше. Опять запоминаю - опять сворачиваю", - рассказывал он.

Лист в целом он видел уже только на очередной выставке, где размеры зала позволяли отойти на должное расстояние, оценить композицию, перспективу как бы зрительским оком. А до того - только внутренний взор художника сквозь свернутый рулон придирчиво "читал", по памяти опровергая или утверждая написанное. Так у художника Захарова развилось неординарное художественное качество: умение, опираясь только на отдельно увиденные фрагменты, собирать в уме мозаику собственного творения.

...Листы ошеломляли. Не выпуская знамени из цепенеющей руки, уже устремленный в бессмертие, в апокалиптическом грозном сиянии, затмившем даже само солнце, как бы парит над разворошенной землей Солдат. Слепые от горя глаза старой матери над девичьими скорбными ликами на фоне руин - война, рабство. Незабываемые захаровские женщины - обреченные и несокрушимые, оберегающие своих младенцев со старческими испуганными лицами, как бы собой ограждая пылающие вдали города, - "Минск". Захаровские старухи со складчатыми морщинами и большими, по-мужски натруженными руками, вслушивающиеся в громы войны и в тишину мира, в которой их ожидает лишь одиночество, - "Хатынь". Захаровские "древа жизни и смерти" - иначе не скажешь о надломленных, искореженных и опаленных войной стволах. Иначе не скажешь о расцветших на утучненной смертью земле казалось бы мертвых ветвях яблони. О ветвях, так похожих на взывающие иссохшие руки, о ветвях, в которых читаются сплетенные в последнем объятии тела матерей и детей. И еще - захаровские храмы. На берегу незамутненных озер. На фоне клубящихся облаков и дыма истерзанные войной храмы. Лишь в памяти озерной глади сохраненные, былинно-светлые под мирным небом, российские храмы...

День гнева. Неблагодарное дело рассказывать живопись. Иного языка требует такой рассказ. И вот Захаров, словно уловив смятение - рассказать бы, написать об увиденном! - тихонько, под гитару, не то повествует, не то поет:

Упал снаряд, и совершилось чудо:

На опаленной порохом стене

Возник в дыму, неведомо откуда,

Святой Георгий на лихом коне.

От сотрясенья обнажилась фреска,

Упала штукатурка поздних лет, -

И он возник - торжественно и дерзко -

Как древний знак сражений и побед...

Это пение Захарова - неожиданный синтез поэзии, музыки и образа - стихи его любимого поэта Анатолия Жигулина, вдруг подарили ключ к рассказу о захаровских сериях "Нет войне!" и "Память". Такие узнаваемо реалистические работы художника, в то же время и предельно обобщенны и настолько же личностно воспринимаемы, как музыка.

"Открытая эмоция"? Нет - обнаженный нерв. Может быть, кисть художника вело то же чувство, что некогда - перо "неистового Виссариона": "Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братьев по крови", - писал В.Г.Белинский В.П.Боткину.Связка ракет на фоне звездно-полосатого флага нацелена холеной рукой против нарождающейся человеческой жизни. Хорошо или плохо это выполнено с точки зрения профессионального рисовальщика, - но зрителя охватывает жгучий стыд за человечество при виде такого обличающего, такого устрашенного взгляда у будущего человека, еще даже не отторгнутого от материнского лона.

А может, художнику слышались пророчества и предостережения, звучащие в оратории всемирно известного польского композитора Кшиштофа Пендерецкого "День гнева", посвященной памяти погибших в фашистском лагере смерти Освенцим:

...И младенческие тела, розовые и прохладные, как лепестки,

Вознеслись высоко над историей человечества,

Унесенные дымом печей, дымом печей...

Он не щадит ни своего, ни зрительского душевного комфорта, когда рисует войну. Как в стихах Владислава Броневского ко "Дню гнева", в его листах те ужасы войны, которые не могут быть забыты:

Из братских могил поднимутся, из разрушенных городов

Останки расстрелянных и удушенных, останки сожженных в печах,

Они встанут у дверей вашего дома,

Они постучатся в ваши сердца...

Художник уверен, что говорить о мире и войне - то есть о воле и рабстве, о достоинстве и поругании его, о счастье и отчаянье - не тревожа уюта души, своего и зрительского, всего лишь упражнения на темы истории.

Захаров шел к своей антивоенной серии издалека. С той поры, когда одновременно бурлили в нем "страсти по Достоевскому"", набатно звал к "истине истин" Ленин; в смертной тоске, запрокинув голову, заламывала руки на стенах Путивля Ярославна. Все это было почти одновременно.

Помнится, как кемеровский поэт Игорь Киселев, чуть не двадцать пять лет назад, привел нас впервые в дом Захарова. В маленькой комнате на полу, на столе, разложены были листы. У Захарова недавно родилась вторая дочь, с ней водилась старшая, и вовсе не понять было, как размещается здесь семейство Захаровых, соседствуя с накаленным миром, который художник породил, ввел в свою жизнь, в жизнь всех нас. Это был некий самостоятельный космос, пока еще сжатый, пока еще сдавленный, но уже выпущенный на орбиту искусства.

Однажды Игорь Киселев, едва ли не самый близкий друг Захарова, принес в наш дом три листа: "Ярославна", "Вещий Баян" и "Достоевский". И в доме стало от них тесно, как если бы в нем поселились три пламенных сгустка энергии. И это были всего лишь истоки будущих тем...

А еще помнится, как опять-таки разложив на полу, на диване, прислонив к спинкам стульев и кресел свои листы, Захаров показывал "свою продукцию"- как бы сказал художник Иван Егорович  Селиванов - Николаю Михайловичу Шемарову, который в 70-е возглавлял Кемеровское отделение Союза художников, показывал не по своему желанию, а скорее вопреки. Потому что Шемаров заехал к Захарову, "похитил" его работы и самого Захарова уговаривал принять участие в Томской зональной выставке. Работы не были оформлены, но, подпав под магию захаровских листов, Шемаров сам взялся отвезти их в Томск и поспособствовать оформлению. Одним словом, - помочь, уладить...

Увы, захаровская задумчивая "Даша", его задорная "Зинка", похожая на спелую дыньку, его "Горновой", его большерукие, щетинистые, никак не приукрашенные и все же прекрасные чистотою ликов хлеборобы и шахтеры в этой выставке не участвовали. Видно, время их еще не приспело. Видно, и сам художник еще не сказал главного.

Но время шло. Хотя, казалось, ничего как будто в судьбе и творчестве Захарова не менялось. По-прежнему он дружил с Союзом писателей, с областной научной библиотекой и другими библиотеками города - нередко там выставлялись и заинтересованно обсуждались его работы. По-прежнему многие кемеровские художники отвергали захаровские работы как самодеятельные, плакатные, - да мало ли какими могут показаться работы во всех отношениях своеобычные. Особенно обидно было за "Шахтера" - такого победного, чумазого рекордсмена с алыми цветами, полыхающими на черно-белом листе...

И вдруг - как вспышка. Вспышка, которую во многом подготовил Союз журналистов во главе с В.В.Банниковым, тогдашним директором кемеровского книжного издательства...

"Бурлила Ленинская мысль"... Осенью 1977 года в Москве состоялась Всесоюзная выставка художников-журналистов, посвященная 60-летию Октября. Герман Захаров послал в Москву всего четыре листа графики. Но все работы были приняты, и, более того, портрет В.И.Ленина был отмечен дипломом. И вот в мае 1978 года в кемеровской картинной галерее открылась персональная выставка Захарова, на которой мы увидели 29 листов, а в библиотеке имени Гоголя - 18 листов захаровской "Ленинианы". К этому времени у Захарова собралось уже около ста листов, посвященных Владимиру Ильичу Ленину.

Захаров довольно долго работал в газете "Комсомолец Кузбасса", и не раз доводилось слышать, что газетная работа накладывает особый отпечаток на способ мышления и стиль не только литератора, но и художника. Думаю, что художником-публицистом Германа Захарова действительно "сделала" газета, и если так -хвала газете, которая будоражит мысль и учит высвобождать и дарить людям те самые "открытые эмоции", которые еще многим кажутся непривычными.

Захарову повезло - в его семье Ленина рисовали на протяжений двух поколений. С тех пор как мать, уроженка Самары, которая училась на высших женских Бестужевских курсах, рассказывала мужу и сыну о Ленине - она не раз слушала ленинские выступления. Захаров говорил: "Мы как будто видели живого Ленина. Помню наброски, сделанные отцом, помню маленький этюд "Ленин".

Захаровы любили Ленина таким, каким описывала его мать. Ленин был их семейным преданием. Мать не только рассказывала сыну о Ленине. Она как бы "лепила" его образ. Подходила, вглядывалась в первые наброски Германа: "Ноздри более открытые, более нервные. Губы крепкие, суховатые. Острые скулы". Еще рассказывала мать, как хоронили Ленина.

Наверное, именно так проблема борения между величием и бренностью человеческой плоти впервые возникла перед юным Германом Захаровым задолго до того, как начала вырисовываться "Лениниана".

В чем новизна "Ленинианы" Захарова? - гадали мы, стоя в выставочном зале. Вошедший в сегодня, неукротимый Ленин заполнял собою зал. С листов глядят уже не портреты - стремительные всплески Ленинской мысли встречают зрителя, озадачивают, отвечают пришедшим к Ленину ходокам. Сегодняшним. С вопросами, наверное, куда более сложными, нежели те, что волновали традиционных ходоков полувековой и более давности. И потому казалось, что каждый пришедший на эту выставку ощущает себя специально ожидаемым и даже приглашенным на прием к Ленину.

Не раз доводилось слышать от художников, что самая важная оценка творчества в конечном счете - зрительская. Потому что художник пишет для людей, и не отдельные искусствоведы, а общественное признание вводит имя художника в грядущие времена. Потому выставка есть суд определяющий, достиг ли художник поставленной цели - найти в душе зрителя отклик на собственные мысли и чувства. В книге отзывов прочли: "Впечатление, что прямо у тебя на глазах рождается ленинская мысль. Вот он смотрит на собеседника - готовится ответить кратко, убийственно, точно и весело. Именно такой Ленин мог принимать верные, хотя и парадоксальные решения...".

На этой выставке - вдруг Ленин "домашний". Но - как всегда во всеоружьи. "Зрачки у Ленина точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры" (А.И.Куприн). Вот они, ироничные при всей доброжелательности, твердые губы - "а ведь я вас, батенька, насквозь вижу!" Помню три листа, которые составляли как бы чередование кинокадров. "Беседа". Ленин слушает. Возражает. Видишь, как мысль облекается в слово. Настороженный взгляд - отмечена слабинка партнера. Ухвачено в споре "главное звено". Откровенное, немного мальчишечье торжество. Сейчас противник будет разбит.

Конечно же художник не думал о каких-либо текстах, создавая свою "Лениниану", просто работы Ленина - настольные книги Захарова в течение многих лет. И портреты на этой выставке - отнюдь не иллюстрации каких-либо тем, а скорее портреты заветов, оставленных "к руководству". На очередном листе поразило лицо Ленина. Осунувшееся, собранное, как перед смертным боем, лицо с жесткой складкой у губ, с которых вовсе исчезла улыбка. Это, конечно же, 1923 год...

Об этой выставке говорили. О ней спорили.

В 1979 году Захаров привез в Москву, в Центральный Дом журналистов, 20 листов своей "Ленинианы". Конечно, недооформленных. Провинциал из Сибири тщится писать Ленина - иные москвичи вполне корректно, но не без иронии улыбались. Но как только на полу были развернуты рулоны, куда и девался скепсис. Захаров чувствовал себя вполне по-домашнему. Он выдал "хорошую продукцию", и, похоже, все это поняли и тут же принялись ему помогать в оформлении. Выставку открыл А.Н.Яр-Кравченко, народный художник РСФСР, лауреат Государственной премии СССР. Это ли, кажется, не признание захаровской "Ленинианы"? Но художник назначил себе иной, самый главный экзамен. И вот в зале - двое ветеранов, знавших Ленина. Да что знавших - в личной охране его состояли. Сознавая всю значимость веского слова, которое ожидает от них художник, они, опираясь на трости, степенно переходили от листа к листу. И наконец - "Он! - сказали ветераны. - Все верно. Как есть - он!".

Все работы, представленные на выставке, из Москвы "откочевали" в Ленинские Горки, потом в Красноярск, в Шушенское. Кстати, в 1980 году состоялось щедрое, хотя совсем не торжественное дарение "Ленинианы" Шушенской галерее. Просто в очередном телефонном разговоре, узнав от директора галереи Рудаковой, какой интерес вызывает выставка, художник подарил галерее 60 работ.

Летом 1989 года побывали в Сростках. Там Захарова помнят и любят. Со стен музея захаровский Шукшин глянул светлыми, отчаянными, обреченными глазами: "Я пришел дать вам волю..." - наилучший, думается, захаровский портрет Шукшина - в роли Степана Разина."Служба души". Герман Захаров любил дарить. Наверное, так устроен талант. Музей В.М.Шукшина в Сростках просто-таки "задарен" Захаровым. Ежегодные "Шукшинские дни" знаменательны и тем, что во двор дома-музея 25 июля выносят подаренные художником работы из серии "Василий Шукшин". Да умолкнет завистливый шепот - "какая самореклама!" Взметнув ввысь портрет Шукшина в несыгранной роли Степана Разина, Захаров напоминает самое заветное в творчестве писателя: будить стремление к свободе духа и мысли. "Неотложной службой души" называл поэзию Игорь Киселев, истинный певец Кузнецкой земли. А что такое, "собственно, "открытая эмоция" художника Захарова, как не та самая публицистика, что иных так нежелательно "варом обдает", как не "неотложная служба души", а, стало быть, и человеческого общества.

Знакомство с Захаровым произошло на деловой почве. В подготовке телепередач Захаров оказался бесценным, и, более того, безотказным помощником. Передача о революционной частушке? Среди листов Захарова - "Пролетарочка", в красной косынке, озорно вздернув крепкий круглый подбородок и глядя на вас с экрана "глаза в глаза", заявляет:

Не за веру и царя воевать охочи мы.

За заводы, за поля, за крестьян с рабочими!

Для передачи о фольклоре гражданской войны Захаров принес (притащил!) огромный рулон "видеоряда". Весь пол редакции и все столы устлал листами. "Комиссара ведут на расстрел" - но он еще успевает через плечо взглянуть на нас, спрашивая полной мерой: кто вы, потомки? "Музыка революции" звучит в редакции, когда разворачивается лист, и постепенно, как бы высвобождаясь, появляется дека скрипки, нервная сухощавая рука, уже привыкшая заносить клинок, пальцы, как бы с натугой вспоминающие хрупкую весомость смычка, алая звезда на буденовке, из-под которой печально и грозно сверкнули глаза...

Так художник Захаров устраивал "дни дарения", внося в редакцию свои тяжелые рулоны, словно слитки чувства и мысли. Он одаривал нас теми "открытыми эмоциями", свойственными никем не запланированной самодеятельностью души, без которой нет публицистики, а, стало быть, телевизионный экран мертв, и, не взаимодействуя со зрителем, умиротворенно вещает, добросовестно заполняя эфирное время.

Однажды так вот и "подарил" нам Захаров серию "Достоевский в Сибири"...

В Новокузнецке готовились к открытию литературного музея Достоевского в доме, где с 1855 по 1857 год жила Мария Дмитриевна Исаева, будущая супруга великого писателя, и куда Достоевский несколько раз приезжал, чтобы повидаться и наконец обвенчаться со своей избранницей.

Сейчас в экспозиции музея серия работ Германа Захарова, посвященная Ф.М.Достоевскому. Впервые видели некоторые листы этой серии много лет назад. Ко времени открытия музея Достоевского в Новокузнецке мы готовили серию телепередач о "грозном чувстве" писателя и о кузнецком домике, освященном этим чувством. Захаров, который давно работал над темой Достоевского, говорил: "помните, счастье нельзя оплачивать слезой младенца". Это было его кредо, и мы с особо пристальным вниманием разглядывали лист захаровской графики, посвященный этому мотиву творчества великого писателя: изможденное борьбой страстей лицо, судорожно протянутая к жизненным соблазнам рука, другая решительно отталкивает горстку монет, - словом, разве можно рассказать живопись? Нас потрясли в ту пору листы на тему "Записок из Мертвого Дома". Загнанный, одинокий, как бы вросший в стены каземата человек. В размышлении о насилии над добром и о поруганной красоте... Первоначально эти листы закупил кемеровский краеведческий музей, а потом передал новокузнецкому.

Как-то, в 1977 году, мы встретились с Захаровым около ДК строителей в осенние теплые сумерки. Вокруг нас полыхали золотом и багрянцем клены. Тихонько моросил дождь и, пожалуй, тот вечер запомнился особой своей волшебностью. "Хочу написать Исаеву!" - заявил художник. Мы долго стояли, разговаривая о "кузнецком празднике" Достоевского, пытаясь понять, чего же больше в нем было - счастья или горечи, и если бы - меньше горечи, то запомнил бы Достоевский ту пору на всю свою жизнь. Мы говорили как о близко знакомых людях, так успели проникнуться смятением этих избранников судьбы, которым "грозное чувство" было даровано. Мы даже как бы пытались советовать: как бы следовало им поступить в сложившихся обстоятельствах, чтобы сохранить этот дар судьбы, забывая, что для Достоевского - счастье лишь в поиске счастья...

В 1982 году появился двойной портрет Достоевского и Исаевой, который Захаров удачно именовал "Кузнецкий венец". Портрет предназначался для названного музея, где и находится сейчас. Чета Достоевских просто-таки встречает посетителей, и более того, на себе испытали странный эффект: куда бы не отошел от портрета, за тобой настороженно и проницательно следят с портрета глаза.Вскоре пришел к нам Захаров: "Расскажите об Исаевой". К тому времени уже складывались некоторые соображения о незаслуженной малозамеченности ее в творчестве Достоевского, возникали гипотезы о возможных причинах гибели "грозного чувства" так невдолге после "кузнецкого праздника". Пока искали в ту пору еще неопубликованную фотографию Исаевой, копию которой любезно послали нам работники Государственного литературного музея из Москвы, Захаров что-то чертил и даже что-то про себя не то напевал, не то приговаривал. Протянул рисунок - в кандалах, сжатые в кулак, грозящие, но и молящие руки. Так сложился в видении художника разговор о "грозном чувстве", которое столь прихотливым узлом связало скованных бесправием и нищетой двух "униженных и оскорбленных", подавленных окружающим невежеством и обывательщиной.

"Кузнецкий венец" - портрет глубоко психологический. Стержень его - соединенные руки Достоевского и Исаевой. Наконец соединенные. Но, может, - пока еще соединенные. Так близко склонились друг к другу лица, но - черта уже пролегла между ними. Разные горизонты, отторгнутые друг от друга жизненные пути открылись перед вчера еще пылкими влюбленными. Уже не Исаеву видит перед собой Достоевский - в будущую Настасью Филипповну вглядывается; вобрав, растворив в себе Исаеву, хохочет над Митей Карамазовым Грушенька; Катерина Ивановна Мармеладова, стыдно пляшущая на улице "па де шаль", в подтверждение своего "благородного происхождения", вырисовывается издали. Тревожен лик стоящей рядом с Достоевским Марии Дмитриевны. Изумленному и обреченному ее взору уже открылись отчуждение и даже забвение, ожидающие ее. Так, как будто в счастливое мгновение, когда, наконец, сломлены все препоны и вот соединились Руки, два года тянувшиеся друг к другу, судьба коварно приоткрыла завесу. Осененная нимбом, подаренным ей художником, Исаева уже за чертой, где начинается творчество писателя и нет места для ее земного счастья. "Кузнецкий венец" - это портрет-реквием.

Не только "грозному чувству", послужившему лишь питательным слоем для производного от него творчества, но и по недолговечной жизни женщины, в которой "что-то в каждую минуту вновь оригинальное, здравомыслящее, остроумное, но и парадоксальное, бесконечно доброе, истинно благородное - у ней сердце рыцарское..."

Когда Захаров, как всегда спеша на суд зрителей, выставил "Кузнецкий венец" в кемеровской библиотеке им.Гоголя, в Кемерове гостила поэтесса Лариса Федоровна Федорова, супруга поэта Василия Федорова, земляка нашего. Она посвятила портрету стихи, которые как бы вспыхнули мгновенно:

Соединение рук - как продолжение мук.

Еще жена, но вся уже - потеря.

Прекрасно полотно!

Художника простим -

Не распрямился он еще от груза -

Давно он Достоевским одержим,

Он - мученик и праведник его,

Атлант душевных перегрузок.

И, наконец, лист "Бессмертие". Тот же куполообразный лоб, волшебное мерцание взора, глядящего сквозь время, вперенного в вас так беспощадно, что, кажется, некуда от такого взгляда укрыться. "Не хочу, не надо высматривать во мне глубинные болючие язвинки, которые стремлюсь не замечать!" - протестует встревоженная душа...Долго стояли около листа "Вечный вопрос". На багровом фоне - Достоевский. Светоносный лоб, рука сжимает подбородок. Чувствуем, Исаева стоит рядом, это она предъявляет счет: как мог защитник "униженных и оскорбленных" быть таковым, взлелеяв замыслы будущих произведений на осязаемых бедах своих "подзащитных", стимулом которых он так нередко сам являлся. "Не помучишься - не покаешься..." - как бы эпиграф к этому листу. Добро и зло, тесным узлом переплетенные в душе Достоевского, -источник страдания, и счастье - именно в их борении..."Кузнецкий венец" появился не вдруг. Его предварили захаровские листы - фантасмагории "Сцепления". Лики Исаевой. Резкий, гордый ее профиль - решается сделать выбор: мягкий, доверчивый, безоговорочно любящий Вертунов, или влекущий и пугающий, как темно-излучающее светило небывалого накала, Достоевский. Исаева, повязанная по-крестьянски платочком - такой, может, ходила на рынок, педантично подсчитывая - копеечку к копеечке - свои нехитрые расходы. Исаева - дама. Такой могла появляться в "мордасовском" салоне исправничихи Катанаевой, где вокруг Исаевой плелись сватовские дамские интриги, совершенно во вкусе "Дядюшкиного сна". А Исаевой, при всей бедности, надо от модниц не отстать - заклюют. И вот Исаева - почти бесплотна. Как бы утратила реальные контуры, ибо - нет более Исаевой в сердце писателя. Вся - за чертой, где только творчество, и ей, земной, места нет. Перед листами Захарова кажется, что из окон вот-вот выглянет нежное узкое лицо Марии Дмитриевны, за приоткрытой дверью сверкнет ее сумрачный взор - Катерины Ивановны взор. Если встать в доме у окон, что выходят на улицу, Мария Дмитриевна подойдет потихонечку и станет рядом. Нервно стиснув листок, исписанный Достоевским, в сухонькой, почти детской, руке - только что прочитано письмо из Семипалатинска, - она выглянет в окно, не идет ли Вергунов, Достоевскому - соперник, ей - брат по "униженности и оскорбленности". В раздумьи остановится, прильнув горячим лбом к стеклу. И почувствуешь - это Настасья Филипповна делает свой мучительный выбор. Все это мы видим как бы сквозь захаровские проникновенные листы..

Представили себе поездку Достоевских в Барнаул. Его приступ. Вот он пришел в себя. Может, исподволь, таким взором вглядывается в Исаеву - не опостылел ли, не в тягость ли. Это еще "приглядывание" с положительным для нее знаком: как бы сам он не стал для нее обузой. Но вот первые семипалатинские времена. Тот же взгляд - как ходит Исаева по комнатам, хозяйничает, пишет письмо, принимает знакомую даму, занимается с сыном. Это уже не приглядывание. Это пронизывающее просматривание вглубь, и для нее - высший суд. Это он, взгляд этот, бесстрастно отсечет "лишнее" - ту Исаеву, что надев домашний чепец, перестала быть романтической героиней - и высвободит то идеальное, единственное для сочинителя важное, из чего со временем выкристаллизуется Настасья Филипповна...

Стоя перед этим портретом, делается чуть страшно. Темно-излучающее светило уже испепелило Исаеву, растворило, втянуло в свою бесстрастно-прозорливую орбиту, обрекая на гибель, но и на бессмертие.

В подтверждение. Художники, создавая картины "на литературные темы", никак не ставят себе цель проиллюстрировать тот или иной момент фабулы. Но художник в своем творчестве формулирует ответы на тревожащие его вопросы. Он пишет для зрителя. И уж вовсе непредсказуемо, как отзовется в зрительской душе увиденное, какие ассоциации вызовет и по какому руслу направит импульс зрительского мышления. Два портрета Достоевского, о которых идет речь, как бы обозначили для нас две стадии отмирания "грозного чувства".

"Вечный вопрос" - не только "сладость страдания" (читай - эгоизм страдания), но и вся гамма оттенков, составляющих "грозное чувство": неуверенность ссыльного солдата, вчерашнего каторжанина - возвратимо ли былое, успех, творчество; участие самой приметной в ту пору женщины на пути Достоевского - победа над ней, счастье: она ему опора, она возвращает уверенность в себя, веру в великодушие людей; но сочинитель Достоевский в ссыльном солдате ничуть не примолк: он видит в Исаевой героиню своего романа, он сострадает ей, он ею восхищается; он теряет ее - отъезд в Кузнецк, и плотина заставляет реку бурлить еще ожесточеннее; так формулируется: "О, не дай ,господи, никому этого страшного грозного чувства. Велика радость любви, но страдания так ужасны, что лучше бы никогда не любить"; завязывается кузнецкий узел и роман "по-достоевскому" входит в привычные для себя запредельные ситуации. Все кажется смещено - но все разворачивается по особой, не мелко-будничной, а роковой, истинно жизненной логике; Достоевский уподобляется року - он режиссирует и дописывает уже не фабулу своего романа, а судьбы связанных с ним людей; страдают все, и все этим узлом страдания накрепко связаны. И если спросить у каждого, то вряд ли кто сказал бы о себе, что несчастлив. Равно не будь этого психологического взаимоистязания, кто знает, были бы так горько счастливы все участники кузнецкой драмы...

"Бессмертие"- вторая стадия "грозного чувства". Позади сладостный поединок, когда Достоевский не просто причиняет Исаевой боль необузданными письмами ("Я требовал полной откровенности и тогда узнаю всю подноготную.  О друг мой! Мне ли оставить ее или другому отдать. Ведь я имею на нее права, слышите, права!" - слово "права" подчеркнуто - авт.) - он "ломает" се, сознавая ее силу и твердость характера, сам себе еще и еще раз доказывая, ликует: вернулась былая уверенность, и все вернется, МОГУ! Настало торжество победы. Но это и торжество над побежденной Исаевой. Достоевский в этом поединке - абсолютный победитель. Он не только завоевал Исаеву и отчасти оттого обрел былую в себе уверенность - он Исаеву сломал, что стоило Исаевой всей ее судьбы...

Личное мнение. Захаров не заканчивал художественного вуза и потому именовался самодеятельным художником. В основе этого понятия лежит стремление человеческой личности к самостоятельному, никем не стимулированному творчеству. Сам художник говорил об этом так: "Что значит "непрофессиональная живопись"? Живопись - это красота. Для художника - его душа, его любовь. Представляете, если красота и любовь стали бы профессией!"... Как удивительно перекликается захаровская мысль с дневниковыми записями Ивана Егоровича Селиванова: "Тебе от природы дадено право на красоту. Это твоя жизнь, это твое наслаждение, это душа твоя!"

Лучшая часть прогрессивной русской интеллигенции всегда была совестью и глаголом народа. И творчество Захарова прежде всего взывает к совести и трогает сердца людей. Это закономерно. Родители художника были среди первых просвещенцев Кузбасса - рассказ об этой славной плеяде подвижников, имена которых озарили Ленинск-Кузнецкий, Анжеро-Судженск, Новокузнецк, Кемерово, составили бы отдельную книгу. Мать Германа Захарова владела тремя иностранными языками, отец был художником - преподавал рисование и черчение в Ленинск-Кузнецком. Причем был членом АХРР - Ассоциации художников революционной России.       

Выдающиеся мастера российского искусства - Кустодиев и Юон, Архипов и Богородский, Машков, Перельман и Туржанский, художники-энтузиасты входили в АХРР. Их кредо не теряло актуальности по сей день: "Содержание в искусстве мы и считаем признаком истинности художественного призвания". Они писали " в стиле героического реализма" и мечтали создать живописную летопись своего времени. Это было в 20-е годы. Пафос революции еще звучал во всю мощь, гражданская война только-только отгремела, и "шаги саженьи" гигантских строек уже звучали в искусстве. Так, может, Захарову еще слышно было все то, что для АХРРовцев было повседневностью, но - слышно "сегодняшним слухом", со всем сопутствующим фоном вопросов, сомнений, отрицаний, попыток понять?..

Вновь возвращается мысль к московской выставке Захарова. К его "откровениям о войне и мире". К той глубинной нравственной связи, существующей между этими листами и "Словом о полку Игореве". И к тем прочнейшим корням, что органично роднят былинные темы с "Ленинианой" и с Шукшиным-Разиным, с серией цветаевских смятенных, просветленных, провидческих, отчаявшихся ликов и с размышлениями Достоевского в "Мертвом доме". Вспоминаем о Захарове-гражданине, вложившем в свое творчество всю меру совести и страсти, присущую художнику. И нам кажутся пустыми и праздными рассуждения о том, профессиональный или самодеятельный он художник. В детстве Захаров учился писать у отца. И еще у коллеги отца-художника, занесенного волей случая в далекий Ленинск-Кузнецкий, а когда-то бывшего в Париже учеником Матисса. А художественного училища Герман Захаров действительно не заканчивал. Но реакция многочисленных зрителей в Кемерове и Москве, Сростках и Шушенском на работы художника говорит об его искусстве громче дипломов.

Наверное, самое важное в Захарове - самостоятельное видение, личное мнение. О своей позиции он мог бы сказать стихами Александра Твардовского:

То, что скажу, до времени тая,Вся суть - в одном-единственном завете:

Я это знаю лучше всех на свете -

Живых и мертвых - знаю только я.

Сказать то слово никому другому

Я никогда бы ни за что не мог.

Передоверить, даже Льву Толстому -

Нельзя, не скажет - пусть себе он бог.

А я лишь смертный. За свое в ответе,

Я об одном при жизни хлопочу:

О том, что знаю лучше всех на свете,

Сказать хочу. И так, как я хочу.

Это "как я хочу" делало Захарова, как и большинство одаренных людей, подчас необщительными и "неудобными" в повседневном обиходе. Надо подумать - ему мастерскую выделили, а он от нее отказался: "не могу - много соседей, привык работать в одиночестве". Такая вот странность.

А свечки, прилепленные на полях цилиндра у Гойи, чтобы удобнее светили - не странность? У таланта непредсказуемый строй мыслей и особая логика-Талант порою странен, но всегда - щедр. Это усилиями Захарова в Ленинск-Кузнецке возник выставочный зал. Это он много лет тщетно пытался привлечь внимание к интереснейшему ленинск-кузнецкому художнику Н.Я.Эйкелю и, наконец, все-таки добился его персональной выставки в Кемерове, в Доме актера и в ряде библиотек в 1990 году - после четверти века замалчивания - в результате чего коллекция этого художника была закуплена для ленинск-кузнецкого музея щедрым спонсором - объединением "Ленинскуголь". А вернее, его генеральным директором А.И. Шундулиди, который за тридцать лет пребывания в Кузбассе неизменно радел поддержанию в нем всяческих культурных начинаний. И это он, Г.П. Захаров, привлек внимание общественности еще к одному удивительному ленинск-кузнецкому художнику - Л. Ломову, выставка которого тоже прошла в Кемерове с большим успехом в 1992 году.

Московские доброжелатели Захарова незадолго до его кончины спросили: "Что сейчас пишет Захаров?" И мы ответили: "Сергия  Радонежского. В продолжение к его монументальному "Слову о полку Игореве". "А что он будет писать завтра?" "Зависит от того, что ему удастся "достать"- ватман, оргалит или просто эфемерно-недолговечный крафт, на коем и написано большинство его работ".

Захарову посчастливилось. Оргалит он достал. Не холст, нет, а всего лишь разновидность пластика, которую может "повести", которая "холодна" и в общем, с точки зрения, например, Гойи или Брюллова, для живописи малопригодна. "Зато прочна!" - радовался Захаров. Все-таки это не крафт - упаковочная бумага, век которой уж вовсе недолог. О холсте он не мечтал: что делать - превратности времени и нелепо сохранившегося деления на "членов" и "нечленов" творческих Союзов, равно преклонение перед какими-никакими, лишь бы "корочками", мешали выделить ему холст...

Времени вопреки. В русле Всероссийского славянского хода в кемеровском областном краеведческом музее - выставка. Объединяющая древнерусскую живопись, современные копии с древних икон художницы-палешанки из Новокузнецка Аллы Фомченко. факсимильные воспроизведения с картин художника-самородка Ивана Егоровича Селиванова, которым гордится наш край (хотя с трагическим опозданием, как уже было сказано), впечатляющий маленький триптих молодого кемеровского художника Алексея Баранова "Христос, Понтий Пилат и Иуда". Стержнем же выставки служили новые работы художника Германа Захарова. Такое объединение работ не случайно. Идея выставки ясна: наиболее выразительная ветвь славянского искусства - древнерусская живопись, икона. Ее традицию наиболее четко подхватывают старинные народные промыслы - точнее и ярче других именно Палех. Самородки же, подобные Селиванову, вообще генно несут в себе традиционное народное видение мира - недаром же во время оно прежде всего сопоставление с "пермскими богами", деревянной скульптурой XVII века, приходило на ум при виде селивановских работ. Но как же продолжена могучая традиционная нить древнерусской живописи сегодня?

Ответом служит монументальные панно Германа Захарова "Сергий Радонежский", "Георгий Победоносец" - истовые и святоносные хранители духа; парафраза древней Оранты - "Богоматери Молящей" с младенцем во чреве - одна из наиболее эмоциональных новых работ Захарова. Запрокинув голову, взывая к небесам, из глуби зала как бы мчится прямо на нас, современная, может, армянская, может, литовская, Оранта на фоне пожарищ и рухнувших храмов, пытаясь спасти свое дитя.

Захаровский триптих "Гулаг", тоже представленный на этой выставке, парадоксально можно назвать прямым продолжением его военной серии "Нет войне!", известной нам по одноименному альбому художника, изданному тщанием ветеранов войны в Кемеровском книжном издательстве. Парадоксально оттого, что кровавый хмель войны и разгул затаптывания человеческой личности в ГУЛАГе суть ипостаси единого апокалиптического явления: торжества смерти над жизнью и тьмы над светом. Разве сторожевые псы, терзающие беглого зэка, не так же смертоносны, как пуля или осколок снаряда, разящие на лету воина в атаке? И разве "страздущая Русь" - центральное панно триптиха - не кровная сестра "Матери", накрытой черным платом в захаровской "Хатыни" из той же военной серии?

Стоя на выставке около новых работ Захарова и мысленно перекидывая мостики между темами разных творческих его периодов, вдруг понимаешь, что во все поры Захаров писал "вопреки времени" и время укоряя. Потому что "Музыка революции", "Расстрел комиссара" и, наконец, "Лениниана" в начале "застоя" - разве же не были укором: одумайтесь, не стыдно ли перед теми, кто пал во имя пусть утопической, на ваш взгляд, но высокой идеи? А портреты Шукшина, Высоцкого и Цветаевой в самый разгар застоя не вызов ли? Можете затаптывать и замалчивать светочей былой культуры и прозрения сегодняшней мысли, но вычеркнуть - не властны! Равно серия "Нет войне!" написана, казалось бы, "к дате" (40-летию Победы), однако же все равно "времени вопреки", и еще как время укоряя: потому что уже в ту пору рвались связи времен и поколений. И вот уж спортивные мальчики и девочки в модном на диво джинсовом великолепии называли ветеранские ордена "цацками" и втихаря подтрунивали над воспоминаниями стариков. Притом ничуть не задаваясь вопросом, ради чего все-таки это романтическое, счастливое своей верой и столь жестоко обманутое поколение кидалось на амбразуры...

Стоя перед Сергием Радонежским, мы этим вопросом задались. И именно сейчас весьма отчетливо поняли: не политический строй - Родину они защищали, эти "настырные" старые воины.

Они защищали Россию и прощали ей несовершенство строя, как прощают недостатки любимой. Возможно, подспудно осознав: сменяются в истории строй за строем, а другой России нет. А в российской чащобушке в 1812 году мужичок что защищал - неужто свою крепостную неволю?

...Он глядел на нас, глаза в глаза, Сергий Радонежский, и набатный колокол у его плеча сам по себе, никем не движимый, вещал о беде и звал к пониманию: слабо-де, вам, нынешним, отдать жизнь за любовь, потому что способны ли вы вообще во что-нибудь верить? Так спросил нас Сергий Радонежский и отпустил, крестом осеняя: идите с миром и спросите себя, к чему идете - к прощению или к мщению? И, если к мщению, разве не тоже "неправильно" верите? Ибо не кровью смывается кровь и не огнем тушат пожары...

И мы поняли: сияющий и разящий Георгий Победоносец, и взывающая к небесам Оранта, и преподобный Сергий, единственно крестом и светлотой разума вооруженный, написаны тоже "вопреки времени" - и всем нам в укор и разумение.

И выходит, может, сам того не ведая - и даже наверняка не ведая, потому что художник пишет не мыслию, а сердцем, - Герман Захаров чутко улавливал опасные рифы разного времени и всякий раз взывал, предостерегая, тревожил совесть, взрывал уют души. И ох как же многие его за то не любили - иные не любят и по сей день, когда его уже нет среди нас, нелюбовь свою оправдывая "неудобным характером" художника.

Как будто "открытый нерв" может быть удобным, как будто он не для того существует, чтобы оповещать: осторожно, ты болен!

Доводилось слышать: Захаров пишет "к моменту". Но "открытый нерв" всегда оповещает ко времени: не опоздай! Иначе зачем бы он был подарен нашему нутру природой, а обществу, наверное, самим господом богом?

Эпилог памяти художника Германа Захарова. Он был художник. Неудобный Захаров, который иных шокировал непредсказуемыми своими действиями, других изумлял непреклонной волей к свободе - ни от кого не хотел зависеть.

А в трудные годы, ничуть не смущаясь немилостью властей, в крохотной своей квартирке, при двух малых детях, творил монументальные эпические полотна.

Впрочем, оговорились. Какие полотна? У него никогда не было холста. Как уже было сказано, он работал по сути на упаковочной бумаге - самом недолговечном материале. Не из оригинальности, нет. Просто другой материал был ему недоступен. Не членам Союза художников не положено было. Худфонд не продаст. Или опять же кого-то надо просить.

Захаров не просил и, как уже было сказано, был счастлив, добравшись до оргалита. Оргалитовые листы, громоздкие, неудобные, еле-еле умещались в квартире. Надо было исхитриться, где писать. Спасибо, на помощь пришла зеленая молодежь из гуманитарного центра.

Итак, у Захарова никогда не было мастерской. Сам виноват - скажут некоторые. Да, сам. Пару лет до его кончины ему свыше "пожаловали" мастерскую. Но художнику в ней не работалось. Смущали соседи-коллеги, их постоянные шумные визитеры. И он от мастерской отказался. Отверг и еще одну высокую милость. Секретарь по идеологии обкома партии Петр Михайлович Дорофеев человек доброжелательный и неравнодушный к искусству, однозначно художнику намекнул: а не пора ли вступать в творческий Союз, на что Захаров ответил что-то вроде "не пора". И отказался. Впрочем, и Союз от него отбивался достаточно дружно. Помнится, на одном из заседаний Президиума кемеровского отделения Фонда культуры стоял вопрос о присуждении ежемесячной стипендии кому-либо из нуждающихся художников. Предложили Захарова, который много лет не имел официальной работы и большую часть картин просто дарил музеям. Ленинскому в Шушенском, шукшинскому в Сростках, да и многим другим.

Мы не знаем, кому отдали стипендию. Не Захарову. Ну, не любили его "верхи" - что поделать! Тревожил он их истовой проникновенностью своих работ, будоражил уютный мирок военными взрывами, журавликами Хиросимы, разгромленными храмами на берегах озер. Ни тебе красивого видика, ни тебе портрета выдающегося передовика социалистического соревнования местного масштаба.

Был ли Захаров неудачлив? Вряд ли, хотя, на нашей памяти, у него работы покупали дважды. Областной краеведческий музей тщанием тогдашнего гендиректора объединения "Ленинскуголь" А.И.Шундулиди - серию работ, переданных ленинск-кузнецкому выставочному залу. Но зато сколько выставок - маленьких, камерных, в библиотеках, в Доме актера, в Москве, в Зарядье, и даже участие в выставке в Манеже в 1987 году.. Официальная Москва принимала Захарова ласково. На выставке в Манеже министр культуры РСФСР, постояв у представленного Пушкина, жал Захарову руку. Михаил Ульянов специально оторвался от многих своих занятий, чтобы в крохотной опять же квартирке московских знакомых Захарова поглядеть на его работу. Впрочем, неверно, что "малая родина" к художнику была неласкова. В музее Достоевского в Новокузнецке парный портрет Достоевского и Исаевой - в центре внимания посетителей и многажды репродуцировался в книгах и альманахе "Огни Кузбасса", кемеровское книжное издательство охотно сотрудничало с Захаровым, а кемеровский краеведческий музей не раз выставлял его работы. В Сростках же мы видели возбужденных зрителей, что толпились (приезжала экскурсия из Барнаула) около шукшинских портретов. Весной 1991 года в кемеровском краеведческом музее состоялась выставка последних работ Захарова, как уже сказано, посвященных тысячелетию крещения Руси. Звонили в Союз писателей, где всегда хорошо относились к Герману Захарову и тоже выставляли его работы, просили подойти к открытию. Не пришли - так сложились обстоятельства...

Странно - вся его жизнь была цепью маленьких унижений и больших ущемлений, несмотря на то, что о художнике знали, имя его было на слуху, работы его известны, многие представители интеллигенции Кемерова были с ним дружны.

Как известно, добрые слова и слава приходят "спустя жизнь". Теперь две из последних работ Захарова - "Георгий Победоносец" и "Сергий Радонежский" находятся в Знаменской церкви. На смертном одре завещанные им. Увы, несколько лет назад созванивались со священнослужителями - коль речь идет о постройке нового храма, кто распишет его лучше, чем Захаров, пришли бы, посмотрели его работы. Не пришли...

Сегодня мы пишем об Иване Егоровиче Селиванове, да что мы, - монографии о нем творят исследователи куда как далеко за пределами нашего края. Опять же "спустя жизнь". И мы делаем вид, что стыдимся за свое бездушие к старому художнику при его жизни. Именно делаем вид - не постеснялись же разрушить его надгробие и сравнять могилу с землей - потребовалось водрузить бетонную скульптуру доморощенного Микеланджело. Не будем ли мы точно так же стыдиться за, в общем-то,  незадавшуюся судьбу Захарова (хотя неудачником мы все же его не назовем, потому что неудача - это удел бездарности, сколь бы титулованной она не была, талант же сам по себе уже есть удача!). Не будет ли нам стыдно за то, что тс работы, которые сегодня подарены церкви, долго стояли неприкаянными где-то в закутке, за дверью в подсобках то ли Политеха, то ли Гуманитарного центра, поскольку после последней выставки покупателей на них не нашлось, а хранить было негде - слишком монументальны. И художник, уже снедаемый болезнью, все переживал - как и где хранить работы...

Нам еще будет стыдно за многолетнее молчаливое неприятие Захарова, так похожее на подобное же неприятие Селиванова по причине ершистости характера. Захарову не прощали и не простили вечных кирзовых сапог. Как Селиванову - библейской бороды. И, боже мой, мало ли что не прощают при жизни личности, если она - ЛИЧНОСТЬ. Но что теперь...

Мастер ушел из жизни. Да будет земля ему пухом.

Мэри Кушникова. 

Из книги СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ГОРОДА КЕМЕРОВО, книга вторая

часть вторая. ЛИКИ КУЛЬТУРЫ

Источник: http://historypages.narod.ru/