Время в свете Василия Кафо

Есть давний снимок: у парадной трибуны весь «цвет» кузбасской фотожурналистики. Он там особняком. Он как бы «не  при параде». В пору его становления оригинальничанье в газете не допускалось. От пошлости бежали сами. Но время, что стригло всех под одну гребенку, не лишало своего взгляда.

Через десятилетия, в начале 90-х, когда не каждый рисковал принародно оглянуться на сделанное, Василий Кафо устраивает персональную выставку – свидетельство честно выполненного профессионального долга.

Газеты его времени не жалели в завтрашнем номере места для визитных карточек вчерашнего дня. Но ни репортерская поденщина и спешка, ни параллакс условий и условностей, ни убийственная полиграфия не затенили его изысканной работы со светом. И выставка заново явила то, что снималось им не для парада.

Его не волновала популярность. Он был собой, не ведая о творческих тупиках. Таков Оригинал. Несговорчивый, но доверчивый, Кафо в стороне от модных течений, профессиональных споров (в фотоклубе «Томь» его членской карточки попросту не было). Но как никто Василий Кафо причастен к становлению молодых. Сколько их выросло за 30 лет в равнении на него!

...Специалисты называли его романтическим документалистом. Красиво. А главное – в точку. Признаться, был уверен, что свои фото удачи он «подсек», как хариуса, без приманки. Но…

Не забыть первую с ним командировку. Весна. Невиданные в области широкозахватные посевные агрегаты утюжат бескрайнее поле. Для фоторепортажа мы использовали зернозаправщик. Отсняли крупный план и взяли интервью. Вернулись на опушку березового колка, но Василий с подножки не сошел, а катит дальше: ищет точку съемки, вернее, «ловит» свет.

С пригорка сигналят. Он в кузове, глядит на мир в видоискатель и у него идея: так нагнуть березку, чтоб в панорамном снимке был первый план с проклюнувшейся листвой.

Лезу на дерево. На подходящей ветви повисаю. Василий ухватил склонившийся конец. Отцепляюсь, приземляюсь. Вот влез на агрегат и согнутый дугою «реквизит» в моих руках. Команды: «Выше!», «Ниже!», «Еще чуть-чуть». Меж тем объект ушел из поля зрения. Ждем следующего дубля. Береза норовит вырвать свою руку из моих задеревенелых ладоней с таким напряжением, что листья выдают осиновую дрожь.

Вновь «Кировец» и шлейф сцепок на горизонте. Щелчки затвора, смена объективов. Под нами, дав сигнал, ожил заправщик. Объект уже пошел на разворот, но съемщик сдался лишь через минуту.

Насилу смог разжать затекшие ладони. Слезал как на протезах. А фотокор сложил аппаратуру и, вытирая пот, участливо осведомился: «А ты как думал, старичок?!».

Таких вот «сверх усилий» стоил мне его фотоштрих кузбасской посевной.

Считаю, что лет двадцать пять назад в фотокорах ходили лучшие фотомастера. В «Комсомольце Кузбасса» от иллюстраций разбухали папки, но рука не поднималась шедевры «резать». Фоторепортаж главенствовал на полосах, тесня написанные материалы и сегодня очевидно, что «Комсомолец Кузбасса» на четверть века опередил газетный век. Нашим фотокорам завидовали коллеги. Даже в «Кузбассе» снимки подавались на колонку мельче.

...Снимки его сдержанны, но без холодности. Ни лишней детали, ни поставленного жеста фотомоделей. Красивы без «красивостей» и навязчивого  стремления понравится. Все – следствие чистой работы со светом. Класс фотомастера.

В лабораторию Кафо являлся рано и первым делом наполнял кормушку за окном. На улице, присвистывая, звал с улыбкой: «Бобка!» и приседал погладить откликнувшихся собачат. Та улыбка Василия оживает в фото «Я из Красной книги» и «Верхом на меньшем брате».

Фотобумагу не жалел, печатал снимок на большой формат, чтоб четче пропечатался в газете. В номер сдавал буквально «по звонку», все «доводил» печать (попутно и секретариат). Художник-ретушер Валера Андрианов, не видя для себя работы, только пожимал плечами, дотрагиваясь кистью до указанной мэтром точки.

Задуманные композиции из снимков клеил изолентой (о скотче не слыхали). Вмешательств не терпел. И то сказать, товар его, по большей части, был «штучным». Гроза редакций и «злой гений цинкографии» Малашевич, принимая снимки Кафо, присаживался, чтоб полюбоваться.

...Верится: где-то в уголке секретариата еще таится метровая линейка, чтобы размечать его «полотна». Этот персональный «пресс» из типографской цинковой пластины Василий Иванович принял, как должное.

А снимки «от Кафо», конечно, брали не размером. У них свой выразительный масштаб, свой «модуль» и авторское, чуть «с прищуром», наведение. И фотовзгляд его не в упор, не исподлобья, а в «диафрагме» замысла, как в этюде «Первый день осени», как в фоторепортаже о первом кемеровском троллейбусе. Авторская оценка в глубине резкости, логике композиции. Так снят триптих «ЛЭП местного значения». Но изначально все это увидел цепкий репортерский глаз, как в «Огненной работе» и «Нас фотографируют»...

Только знающий газетную кухню представит диапазон проявленной за эти годы выдержки и метраж пленки, пущенной на фотосериалы с пленумов и конференций. «В духе времени» подавались к редакционному столу и фасонистый оптимизм и фотогеничная озабоченность. Профессионализм высшего разряда позволял дать в номер чудом «вытянутые» снимки с бесчисленных аэропортовских заутрен и витринных встреч.

Еще штрих времени: редактор Теплицкий выговаривал Кафо за сигареты и обилие страховочных цепей на снимках верхолазов. Понятно, сигареты вмиг «тушились», а цепи «падали» под ретушью: ажур как в фотоателье. Но вот на выставке «Короткий перекур», «Решающий момент» предстали без купюр и вместе с «говорящими» деталями вернулась «аура» ударных комсомольских.

Как хроникер, Кафо был именно романтик. Его открытая фотография – мгновения тающего бытия. Репортажи со строительства Беловской ГРЭС (1962), Запсиба (1967), триптих  «Мы строим ЛЭП», диптих «На буровой» олицетворяют время геологов, пилотов, трассовиков...

...Вижу завсегдатаев его фотолаборатории середины 70-х (а это полный состав мужской половины «Комсомольца Кузбасса»): разыгрывающий всех и вся Лева Попов, художник и ретушер всех времен Валера Андрианов (Рембрандт) и «новая волна» юнцов: Дима Коробейников, Валера Гужвенко, всенепременный Женька Красносельский. Василий купил лодку. Накачиваем. Хозяин берет весло, примерился, садится... Под клич «Василь Иваныч, не перевернись!» подняли за борта, пытаемся качать. Однако, в отношении себя Василий шуток не приемлет.

По праву старшего Лев Яковлевич Попов (стенгазетcкая аббревиатура  ЛЯП) «получил» за всех. Лев тут же театрально вышел и вопросил редакцию ходячим «о ту» пору заголовком: «Кому он нужен, этот Васька?!».

…Все отпуска Кафо провел со спиннингом на горных реках. Рыбачить в Шорию (второе дело жизни, а хобби – первое) брал лишь достойнейших по этой части: Худобина, Гужвенко и Попка.

Мне кажется, что и в стремительном потоке репортерской жизни он без приманки мастерски подсек блеснувшие хариусом моменты.

Была ль его фамилия загадкой? Версий хватало. Мне сразу стало ясно, что как у второго фотокора Владимира Шишватова «Соколиный окуляр» сложился в Скляр, так в лаконичное Кафо вместилось «Качественное фото» (кстати, Василий на моей памяти единственный, кто не знал псевдонимов).

Последняя совместная командировка в Таштагол. Город на точке замерзания. В редакции мороз. Буквально видишь, кто как дышит. Фотокор Саша Духанин не подает руки: снимал в детдоме, подцепил чесотку (неделями там не было воды).

Выходим на крыльцо. И вдруг... Василий плечом передергивает кофр, перчатки по карманам, рука рвет отворот (за пазухой «Зенит»). Пошли щелчки затвора... Истый промысловик! Тут-то и на меня надвинулась... улыбка. Бородач-гигант! Стать не скрывают даже валенки и полушубок. Взгляд, поднимаясь, тонет в густо курчавой без сединки бороде, в пронзительно молодой просини глаз.

Мы говорим, а Кафо снимает. Водители из любопытства гасят скорость, приветливо подмигивают фары. Василий меняет пленку. Шапкой утирает пот, с парящей головы...

В редакцию «Красной Шории» великан пришел из Чулепа (благодаря морозу драга на приколе) за карточкой, что посулил заезжавший летом журналист.

...Протиснувшийся в дверь гость, заполнил кабинет. Неразговорчив, но когда увидел снимки из последней поездки к Агафье Лыковой – оживился. Особо вникал в подробности вестей об единоверной сестре своей. Слушал новости дальних старообрядческих поселений. Осведомился: что слышно о возобновлении старательских промыслов. Самому чуть за тридцать.

И недолго побыл Иван Владимирович, и немного говорил, даже не присел дальний гость, засобирался, хотя чайник уже вскипел.

…По городской улице шел негородской житель. Шел степенно, даже в походке храня достоинство, шел человек, свято верящий, что живет, как и подобает жить. И показалось: уходит кто-то близкий, оставляя наш ретушированный уют, столь очевидный в свете заглянувшего на минуту синеглазого интереса.

Мы молчим. Стылый большак залит солнцем и чудится, что в распадке, куда его путь, теплее.

Эта вспышка была последней (Василий уже болел). Через полмесяца Васи Кафо не стало. Всего-то 57...

Люди творческие чтят образную символику. Писатель Владимир Куропатов посадил на могиле друга сосну. Ей уже четверть века.

... На редком автофото, обнародованном по случаю выставки, его встреча с любимой рекой. Здесь, в распадке, его как бы окликнуло время, которое он снимал без подсветки. Сын этих мест, он им не изменял. Как и своим героям. А, стало быть, себе.

Вглядитесь в лики времени. Их автор В. Кафо.

Владимир Михеев,

ветеран журналистики Кузбасса.

Фото из архива Григория Шалакина.

Специально для сайта слово-сочетание.рф