Сергей Черемнов. Провал секретной операции. (Отрывок из книги «Спасти шахтёров»)

Третья четверть в школе для меня началась лишь в самом конце января. После дня рождения горло опять разболелось. Болезнь навалилась на следующий же день. Ночью мне снились странные сны.

Сначала я будто бы играл на улице с пацанами в зоску. Я эту игру терпеть не могу, потому что у меня плохо получается. Лучше всех на нашей улице зоску «набивает» Славка – до ста раз и даже больше, пока зоска не упадёт с ноги на землю. Он уверен, это оттого, что он постоянно тренируется с мячом. На втором месте Толик Рогов. А я ни на каком месте – потому что не умею. А вот во сне…

Я стою в кругу ребят: здесь и Толик, и Славка, и Серёжка Зайцев, И Бачин Сашка, и Лёня Усталов, и кто-то ещё. Я слежу краем глаза за их восхищёнными лицами, а сам равномерно работаю согнутой в воздухе правой ногой: «щёчкой» ударяю по зоске. Она – из лоскутка чёрной овчины с пришитым к нему кусочком свинца.

Мальчишки считают вслух, но я даже не вникаю в их слова, знаю, что «набью» и сто, и больше – сколько захочу. Пока нога не устанет. А она не устаёт! Чувствую, что у меня всё получается, как по волшебству. Зоска взлетает вверх, падает вниз, я поддаю по ней ногой, причём, даже не чувствую её прикосновения.

На улице лето. Ярко светит солнце. И мне понемногу становится жарко. Ощущаю, как по спине течёт пот, и то дело утираю руками влагу со лба, отчего ладони становятся липкими. Дыхание постепенно сбивается и начинает кружиться голова. Я говорю пацанам, что надо передохнуть, но они кричат: «Ещё! Ещё!»

И тут меня разбудила мама.

– Господи! Сёма, проснись! – трясла она меня за плечо. – Ты весь горишь! 

Я был мокрый от жара, и всё тело ломило, будто действительно как следует набегался и накувыркался на улице. Мама разбудила отца. Они засуетились на кухне, заскребли шумовкой в ведре с углём, чтобы распалить потухающую печку, загремели посудой. Заставили меня выпить жаропонижающее лекарство, как следует прополоскать горло тёплой водой, жёлтой от растворённой в ней таблетки с мудрёным названием. Потом было ещё полоскание противным раствором соды с солью. Рекс всё это время тревожно суетился под ногами, поглядывая то на отца, то на маму, и почти бесшумно поскуливал.

Свет лампы резал глаза, в глубине горла снова зарождался отступивший пару дней назад гадкий комок, который опять мешал глотать. Накатывала тоска, меня сильно подмывало зареветь от вновь наставшей болезни, но не хотелось расстраивать взрослых. Да и Валерка мог проснуться и увидеть меня плачущим, а это, по-моему, было бы совсем нехорошо. И я сдержался.

Скоро стало полегче. Мама перестелила постель, уложила меня на сухую простыню, укрыла одеялом. Под головой оказалась прохладная подушка, и я тут же заснул. И тогда ко мне пришёл другой сон, пожалуй, интереснее предыдущего.

Я оказался в нашем классе на уроке пения. Мы с Ксенией Фёдоровной раз за разом повторяли песню про пограничника. Мы её, действительно, разучивали ещё во второй четверти.

– Лес дремучий снегами покрыт, – низким голосом вступала Ксения Фёдоровна, стоя за учительским столом, и энергично дирижировала снятыми с носа очками в тонкой оправе. – На посту пограничник стоит...

Мы всем классом громко подхватывали:

– Ночь темна, и кругом тишина,

Спит советская наша страна!

Все пели вдохновенно, серьёзно. Один Васька не сидел спокойно, вертелся на парте, оглядывался и строил рожи. Мальчишки втихаря показывали ему кулаки, девчонки грозили пальцем. Сначала учительница не обращала на него внимания. Однако не выдержала, сердито топнула ногой и потребовала:

– Хватит кривляться, Карасёв! Выходи-ка к доске!

Васька будто ждал этого. Выскочил, встал перед классом, засунул руки в карманы брюк и обвёл всех весёлым взглядом.

– Чего ты так развеселился? – строго спросила его Ксения Фёдоровна. – Тебе бы не веселиться, а грустить оттого, что поёшь-то ты не очень…

– С чего вы это взяли? – смело ответил он вопросом на вопрос. – Вы думали, что я петь по-настоящему не научусь, а я научился!

Надо с ним поговорить, думал я, слушая Васькины рассуждения, он своей наглостью нашу звёздочку подводит. А Васька между тем продолжал:

– У меня теперь слух стал хорошим. Медведь с моего уха сошёл! Не верите? А я могу доказать!

Класс захихикал.

– Хорошо! – согласилась Ксения Фёдоровна. – Спой, а мы тебя послушаем. Второй куплет помнишь? Давай! Раз и…

Она взмахнула рукой и Васька запел:

– Возле самой границы овраг,

Может, в чаще скрывается враг.

Но каких бы ни встретил врагов,

Дать отпор пограничник готов!

Он пел, настолько правильно выводя мелодию, что у всех рты раскрылись от удивления. А больше всех изумилась Ксения Фёдоровна. Она даже дирижировать перестала и молча радостно смотрела на Ваську.

– Ещё куплет, Карасёв! – воскликнула она.

Довольный, тот кивнул головой и продолжал выводить:

– Чтоб всегда был спокоен народ,

Наша армия нас бережёт.

Лес дремучий снегами покрыт,

На посту пограничник стоит...

И тут только я понял, что Васька исполняет песню не своим голосом. Он пел моим голосом: это я со своей парты пою за него, а он только открывает рот, чётко попадая движением губ в слова, которые издаю я, моё горло. И когда я об этом догадался, меня прошиб пот. Я сразу перестал петь, и Васька замолчал. Хочу рассказать про Васькины хитрости Ксении Фёдоровне, но не могу. Вместо слов выходит какое-то мычание…

Мама снова растормошила меня, кое-как заставив разлепить веки. Оказывается, у меня опять поднялась температура, отчего по всему телу выступил пот. Они с отцом ещё раз заставили меня делать полоскание, от которого чуть не стошнило. Горькую таблетку удалось выпить с большим трудом лишь после того, как мама растолкла её в ложечке.   

На следующий день пришла та самая толстая врачиха. Нацепила на нос очки, слушала моё сердце, заглядывала в горло. Потом потёрла пальцами сумрачную складку на своей переносице, смешно сморщив лоб, и сказала:

– У нас рецидив. Наверное, поторопились с выздоровлением. Надо лечить! Только постельный режим и ничего другого. И чтобы никаких нагрузок, и в школу – ни-ни…

И я лежал. Однажды к нам заглянул Славка, справился у мамы про моё здоровье, потоптался на пороге и ушёл. Я не стал окликать его. Во-первых, ещё сильно болело горло, а во-вторых, мне почему-то стало неудобно от того, что он – здоровый, а я – больной.

Ещё заходила Танька. Принесла записку от нашей Надежды Васильевны. Учительница предлагала, чтобы я дома болел, но не бездельничал, а делал уроки, и перечисляла январские задания по арифметике, письму и другим предметам. Мама с Танькой поговорили о школе. Моя соседка по парте рассказала, что в нашем классе скоро будет праздник прощания с «Букварём», и что для этого детям раздали учить стихи и песни. А потом мы начнём учить родную речь и русский язык. Надо не забыть и обязательно приобрести эти учебники. На что мама её успокоила: у нашего Сёмы – у меня, то есть, – эти книжки уже куплены.

С Танькой я тоже не поговорил, только разглядывал её в щелочку между шторами. Она была в своей шубе, щёки раскраснелись от холода. Мама предложила ей сесть, но она всё стояла и смущалась.

Уроки я учил самостоятельно. Тут мне помощь взрослых не требовалась. Даже нравилось, когда все уходили, кто на работу, кто в садик. За окном царила зима, а в тёплом доме стояла тишина, только Рекс изредка шумно вздыхал или начинал возиться под кроватью.   Сидя в постели, я карандашом делал в тетради примеры из учебника, решал задачи, которые вечером проверял отец и хвалил меня.

Прошёл целый месяц, прежде чем врачиха разрешила ходить в школу. У неё в кабинете, куда мы с мамой пришли за справкой о моём выздоровлении, пахло лекарствами. Она торопливо заглянула в моё горло, потискала крепкими пальцами мою шею и начала быстро писать на четвертинке тетрадного листа, где уже стояла круглая печать. Они тихо переговаривались с мамой, а я сидел возле стола на высоком стуле и разглядывал засохших мух, завалившихся кверху лапками между деревянных рам большого окна. Кабинет был на втором этаже детской поликлиники. Но разглядеть, что там за окном, не получалось. Обзор заслоняли густые голые ветви дерева, росшего рядом с бревенчатой стеной лечебного заведения. Хотелось побыстрее уйти отсюда. И вообще, не люблю больниц. Наконец, врач сказала:

– Ну, всё. Иди, Семён, учись. И не болей больше!

Я потянул маму к выходу из кабинета. Но, прежде чем мы вышли, она заставила сказать врачихе спасибо.

Утром следующего дня я сидел за своей партой. То и дело подходили пацаны, и мы приветствовали друг друга. Растолкав всех, подошла староста класса Люба Акиньшина, хотела потрепать меня по затылку, но я увернулся от её нелёгкой руки.

– Ладно, – безо всякой обиды выложила она. – Видишь, как мы все соскучились!

Танька всё не приходила, и на её место присел Щебетин. Возле нашей парты стояли Карасёв и Волобуев. Мы болтали о разных новостях. Верней, разговор вели мы с Колей и Захаром, а обычно говорливый Васька отделывался одним-двумя словами и, когда я смотрел на него, он отводил глаза. Это показалось странным, ведь знаю же, какой Василий непоседа.

– А как учились без меня? – спросил я, обращаясь больше к Коле. – Каких оценок наполучали?

– У всех нормально, – сообщил Щебетин. – Только Васька звёздочку подводит. Снова двоек нахватал!

– Кто нахватал?! – тут же взъерепенился Карасёв. – Я нахватал?!

– Ты нахватал, – спокойно подтвердил Коля. – И сам это знаешь.

– Да, получил пару двоек, – тут же согласился Васька. – И что теперь?! Это я, может, за Семёна так переживал: выздоровеет – не выздоровеет! А ты – молодец! – Карасёв похлопал меня по плечу. – Выздоровел! Поэтому я все двойки исправлю! Могу поспорить на что угодно!

– Давай не спорить, – остановил его я. – Давай делать...

Танька ворвалась в класс, когда в коридоре зазвенел колокольчик к началу урока. «Привет! – кивнула она мне и начала выгружать из портфеля на парту книжки и тетрадки. – Чуть не проспала. Всю дорогу бежала как сумасшедшая!»

Вошла Надежда Васильевна с озабоченным выражением на лице, все встали, чтобы поздороваться с ней.

– Здравствуйте, дети, садитесь, – привычно произнесла учительница и тут заметила меня.

– Здравствуй, Семён! – улыбнулась она. – Как хорошо, что ты выздоровел! А то без тебя у нас в классе забот поднакопилось…

Все сели, а я остался стоять. Губы мои сами собой растянулись, как говорится, от уха до уха. Стало так хорошо, что я не знал, как ответить. Мысли в голове смешались, Я молчал и лишь радостно кивал головой.

– А ты похудел, Семён, – пригляделась Надежда Васильевна. – Под глазами, правда, синева. Ну да ничего, пройдёт. Ты как-то повзрослел что ли. Да… Ведь тебе же восемь исполнилось? Мы тебя поздравляем, Семён!

Она захлопала в ладоши и весь класс поддержал её. Я почувствовал, как мои уши запылали пламенем от удовольствия. А учительница спросила:

– Дома занимался? – я снова кивнул. – Хорошо, садись, – Надежда Васильевна взялась за классный журнал. – Открываем тетради и учебник по арифметике на странице…

Это день в школе пронесся незаметно. Я соскучился по урокам, на каждом тянул руку, где надо и не надо, и заработал несколько хороших отметок. После слов Надежды Васильевны прислушивался к себе: действительно ли повзрослел за последнее время? Наверное, да. Ведь бегать наперегонки на перемене по коридору с Карасёвым не хотелось. Эта беготня сегодня казалась мне несерьёзным занятием для маленьких.

Дома ждал сюрприз. Оказывается, мама выписала журнал «Мурзилка» и его первый номер призывно торчал вместе с отцовскими газетами из нашего почтового ящика у калитки. Дома никого не было. Я и про обед забыл. Всё листал и читал стихи и заметки, разглядывал рисунки и фотографии. Давно не держал в руках ничего более интересного. Маленький жёлтый Мурзилка – то ли человечек, то ли зверушка – был симпатягой с желудёвой шляпкой вместо берета на голове.

Я его в журнале увидел и сразу понял, что мы с Валеркой его по телеку видели – в мультике «Мурзилка на спутнике». Оказывается, разъясняли в журнале, его нарисовал художник Каневский со странным именем Аминадав. С арифметическими стихотворениями разобрался быстро, с ходу «проглотив» их:

«Один человек покидает планету.

Заходит в большую стальную ракету.

Он машет рукой:

                           – «До свиданья, ребята!» –

Один космонавт. Одному скучновато.

И вот снаряжают в дорогу другого.

Скорей к одному прибавляйте второго…».

Прочитал рассказы «Двойка» и про ёлку в саду у бабушки Фридрих, про четыре путешествия и про то, что зимой надо птицам, как правильно подкармливать их, чтобы дожили до весны. Прочитал историю про котёнка. Разгадал все школьные загадки. Начал читать «Плавучий остров» – про приключения ребят на реке Волге, изложение показалось длинным, а его окончание обещали дать в следующем номере журнала, и я решил отложить его на потом. 

Ещё там был «Весёлый календарь», который напоминал, что за январём следует февраль, а там – и первый весенний месяц март. А это – весна, и начнётся она с праздника 8 Марта. «А что ты готовишься подарить своей маме?», – спрашивали в журнале. Я и задумался: действительно, а что?

Тут хлопнула входная дверь, через секунду в нашей кухне оказался двоюродный брат Сашка:

– Привет! Выздоровел?! – радостно завопил он так, что из спальни прибежал испуганный Рекс, хотел было залаять, но узнал своих и успокоился.

Из-за моей болезни мы с Сашкой давно не виделись, обнялись, присели у стола. Он увидел журнал, начал с интересом листать.

– Дашь почитать? – он хотел сунуть журнал под мышку, но я остановил.

– Сначала я сам прочитаю, а потом – ты.

– Тогда хоть скажи, что там интересного?

– Всё интересно! – заверил я. – Например, пишут, что через месяц наступит 8-е марта. Что мы будем мамам дарить?

– Не знаю, – сразу растерялся брат. – Можно нарисовать что-нибудь или из картона склеить…

 – Ага, – усмехнулся я. – Нарисовать, склеить… Будто мы малыши! А маме оно нужно?

– Понял, – согласился Сашка. – Ты что предлагаешь?

– Ну… – честно говоря, я и сам не знал. – Подумать надо.

– Вот! – Сашка поднял вверх указательный. – Послезавтра уже февраль начинается. Самый короткий месяц в году. Пока думать будем, он пройдёт. И март наступит.

– Это верно, – я почесал лоб и сообразил. – Можно в магазине что-нибудь полезное купить. Для дома, например, чтобы она пользовалась и радовалась.

Сашка теперь недоверчиво фыркнул:

– Ага! И где мы денег возьмём? У папы попросим? Хороший будет подарок от сына за папины денежки.

Но моя фантазия уже заработала на полную катушку. И я изложил брату свой план. Он согласился. Мы уговорились встретиться завтра после уроков, тем более что по пятницам они заканчиваются в наших школах в одно время. Сойдемся у солдата с автоматом – памятника на улице Комсомольской – и отправимся в большой магазин «Тысяча мелочей». Мы с мамой однажды заходили туда. Чего только там нет! Выберем подходящий, недорогой и нужный маме для дела подарок.

– Снова спрашиваю: как мы его купим? – горячился Сашка.  

– Погоди ты! – осадил я брата. – Тебе на школьный буфет по сколько дают?

– Обычно по двадцать копеек. Что на них купишь? – улыбнулся он.

–  И мне по двадцать, – сообщил я. – Прикинь, если мы их будем не проедать, а в копилку складывать, сколько за месяц наберётся? 

– Рубля по четыре! – сосчитал двоюродный брат, у него наконец-то загорелись глаза. – И это вроде как наши деньги будут, мы же их за счёт наших животов заработаем.

– Ну вот, – похвалил я. – Дошло до тебя наконец-то…

На другой день я пришёл к памятнику первым и прогуливался возле него. Мама строго-настрого велела беречь горло, и я плотно обмотал его толстым шарфом. Площадку перед фигурой солдата дворники расчистили от снега, а позади него намели высокий сугроб, на его белых боках чернели крупинки сажи, которые летели из труб городских котельных. Морозы отступили. Большой термометр на здании гостиницы напротив памятника показывал минус десять. Вверху голубело небо, подсвеченное солнышком. Не уходил бы с улицы, подумал я. Но тут прибежал Сашка, и мы отправились в магазин.

Народу внутри было немного. Мы покружили по залу, заглянули в один отдел, в другой. Нас привлёк прилавок, где продавали посуду и хрусталь. Прилавок-витрина была из прозрачного стекла. Внутри неё стояли разные тарелки, блюдца с чашками, вазы. Мы склонились над витриной, рассматривая товар. Мне понравилась небольшая вазочка из бесцветного стекла с высокими краями. Вернее, таких ваз было две. Прислонившись друг к другу, они словно поджидали нас с Сашкой. Брату они тоже понравились.

– Вот бы такие купить, а Сёма? – негромко предложил он.

– Вот бы, – поддакнул я. – Моей маме точно бы понравилось.

Нам хотелось разглядеть вазы поближе, а заодно узнать, сколько же они стоят. Надо было спросить у одной из двух продавщиц отдела, которые о чём-то беседовали между собой и не обращали на нас внимания. Но мы с братом стеснялись и нерешительно препирались: «Спроси ты», «Нет, ты, почему я?»

Наконец-то одна из продавщиц сама подошла к нам:

– Чего толчёмся у прилавка, мальчики? – строго спросила она. – Хотим что-то купить?

– Хотим посмотреть, – сразу осмелел Сашка. – Вот эти вазы или как их, – ткнул он пальцем в прилавок.

Продавщица раздвинула прозрачные стенки витрины, достала вазу, но в руки нам не дала, а только покрутила ею перед нами, говоря:

– Ваза-конфетница, стекло, украшена рельефным декором… Будете брать?

– А сколько она стоит? – вступил в разговор я.

– Два рубля двадцать копеек, – она перевернула вазочку вверх дном, к которому была приклеена этикетка.

– Нам две таких надо, – напомнил Сашка.

– Тогда четыре сорок, – невозмутимо произнесла продавщица. – Деньги у вас есть?

Сашка нахмурился и упёрся взглядом в пол. А я ответил:

– Денег пока нет. Но мы будем копить.

– Не успеем, – прошептал мне Сашка. – Их могут продать.

Но продавщица услышала его:

– Может, успеете. На складе ещё есть такие. Как накопите, обязательно приходите. Если этих не будет, подберём вам другие…

По дороге домой мы обсуждали детали предстоящей секретной операции, которую между собой решили называть «Скоро март». На всякий случай, если взрослые вдруг нас услышат, чтобы не догадались. Надо было сообразить, во что мы будем складывать наши деньги, и куда станем прятать их от посторонних глаз.

– Я у деда Алёхи в кладовке видел старый кошелёк, – вспомнил Сашка. – Он его почему-то называл «гаманок». Ему, поди, не нужен. Давай возьмём...

Взять его оказалось проще простого. Днём в нашем доме никого не было. А в дедовой половине из взрослых была только баба Сина, она как обычно сидела на кухне и читала свою толстую Библию. Гаманок был из прорезиненной ткани, весь пообтёрся, казался древним, но ещё крепким. Он состоял из двух полуовальных отделений, которые в раскрытом виде напоминали рот большой лягушки.

– Погоди! – остановил я Сашку, который хотел спрятать гаманок в карман. – Я сегодня не ел в буфете. И вот, – подкинул на ладони двадцатикопеечную монету. – На, положи в нашу копилочку. А ты?

– А я котлету съел и булочку, – стыдливо признался брат.

– Ладно, обжора, – великодушно усмехнулся я. – На первый раз прощается. Но не больше!

Мы побродили по двору, прикидывая, где бы найти тайник понадёжнее. Ни одно из потайных мест нам не нравилось. Мы ходили взад-вперёд по тротуару, с которого рано утром дед смёл снежок. И вдруг мне показалось, что доска на тротуаре возле дедова крыльца слегка пошевеливается, если на неё наступишь. Я осторожно поддел её деревянной щепкой, она приподнялась и под ней обнаружилась небольшая ямка. В неё-то мы и спрятали гаманок, который обещал превратиться в наш маленький клад.  

Вечером после ужина отец взялся читать вслух свою газету. Он теперь всё реже делал это, но сегодня не утерпел. Почти всю первую страницу занимали фотографии.

– Сидите вы тут и ничего не знаете. А там зимняя Олимпиада началась! – сказал он, разворачивая газетный лист.

Однако мама продолжала мыть посуду, Валерка с Рексом бегали друг за другом в другой комнате. Один я навострил уши. Отец начал водить ногтем по строчкам: «Вчера в австрийском городе Инсбрук, состоялось открытие девятых зимних Олимпийских игр. В торжественной церемонии, которая длилась около полутора часов, приняли участие более 1200 человек, представлявшие 36 стран-участниц…».

Он прочёл несколько строк «про себя», смешно выпуская при этом воздух сжатыми губами: пы-пы-пы, пы-пы-пы.

– А, вот! – воскликнул он. – «Под звуки Олимпийского гимна подняли флаг Международного олимпийского комитета, и в это же время зажёгся огонь в Олимпийской чаше арены. Затем австрийский бобслеист Пол Асте произнёс Олимпийскую клятву и прозвучал салют. Сборная СССР представлена в Инсбруке 69-ю спортсменами. Знаменосцем нашей сборной был прославленный конькобежец, четырёхкратный олимпийский чемпион Евгений Гришин…».

– Ну держись, Европа! Надерут наши всем задницу! – заверил отец.

– Иван, – одёрнула его мама. – При детях-то!

– А я что? Я ничего! – весело ответил он. – Мы за своих болеем!

Он снова уткнулся в газету, слышалось только: пы-пы-пы, пы-пы-пы… Потом поднял голову и, увидев, что слушаю его только я, сделал удивлённые глаза:

– Представляешь, Сёма, у них зимняя Олимпиада, а снега-то нет! Слушай: «Инсбрук прекрасно подготовился к Играм, сооружены новые и реконструированы имевшиеся спортивные сооружения. Однако оттепель резко осложнила обстановку соревнований. Специальным службам, состоявшим в основном из военных, пришлось переместить 15 тысяч кубометров снега из ложбин на санные, бобслейные и горнолыжные трассы», – он оторвался от газеты. – У нас бы что ли попросили взаймы. У нас этого снега! Боятся они в Сибири олимпиады проводить! Пипки-то поотморозят!

– Иван! – крикнула мама, громыхнув недомытой тарелкой...

– Всё-всё, кала-бала, – успокоил он её.

За Олимпиадой следили все. Утром по радио мы обязательно слушали новости, где передавали итоги прошедшего дня.

– Есть «золото»! – радовался отец, торопливо прихлёбывая горячий утренний чай, пока мама одевала Валерку, а я, едва разлепив сонные глаза, только начинал чистить зубы. – Наша конькобежка Лида Скобликова победила на «пятисотметровке»! Наши в этом забеге вообще все три медали взяли!

– Наши уже две золотые медали взяли! – с видом знатока рассказывал Коля пацанам перед началом урока. – Лыжница Боярских всех обогнала на десятикилометровой дистанции…

Вечером к нам домой прибегал двоюродный брат Сашка и вместо «Здравствуйте» объявлял:

– Наши фигуристы Белоусова и Протопопов всех победили!

– Ты за Олимпиадой-то следишь? – спрашивал меня Славка, когда мы вместе шли после школы домой.

– Конечно! – кивал я.

А он недоверчиво проверял:

– Тогда скажи, сколько у наших уже «золота»?

– Кажись, пять, – отвечал я.

– Кажись? – ехидничал Славка. – Не кажись, а точно пять. А сегодня ещё одну возьмут, как минимум…

Но больше всего он удивлял подробностями игр нашей хоккейной сборной.

– Знаешь, что в первом туре наши победили со счётом 5:1?

– Нет ещё, – уклончиво отвечал я. – Я сегодня утром новости проспал, а газета будет только вечером.

– Эх ты! – укорял Славка и начинал перечислять: кто забил и на какой минуте, и кто дал самый нужный пас…

От него первого я узнал, что наши одолели чехов:

– В первом периоде забросили чехам четыре шайбы, а чехи нам ноль! – чуть не кричал он от радости, оглушая своим звонким голосом. – Александров забил, потом Альметов, Фирсов и Локтев! Чехи растерялись! Потом нашему вратарю Виктору Коноваленко заколотили три штуки! Одну забил нападающий Долан, а две Голонка… А в конце наши и чехи по две шайбы друг другу забили. Ты не представляешь, какие чехи сильные! В результате семь:пять в нашу пользу!

Олимпиада захватила всех. Даже Надежда Васильевна прямо на уроке спрашивала:

– Ребята, кто знает, сколько у нас уже медалей?

Лучше всех с этим вопросом могли справиться Щебетин или Карасёв. Правда, Коля всегда отвечал коротко и чётко, а Васька начинал вдаваться в такие мелочи, что учительница его останавливала. 

Было понятно, что сборная СССР станет лучшей. Нашим лыжницам и конькобежцам не было равных. Но особенно хотелось, чтобы выиграли и хоккеисты. Тут уж мы с отцом и без Славки держали ушки на макушке. Я уже почти выучил, как говорит Славка, «весь расклад». В предпоследний день Олимпиады наши встречались со шведами, а чехи – с канадцами. И вот радио говорит: наши взяли верх! Мы с отцом прокричали «ура-а-а!» Даже мама с Валеркой в то утро запрыгали от радости.

– Кузькин показал им «кузькину мать», – начал острить отец. – Надо и канадцев надрать в финале!

Славка не был в этом уверен, говорил, что всякое может быть, очень уж Канада сильная. А в классе все пацаны были уверены в победе наших. Двоюродный брат Сашка тоже немного сомневался. Только отец был уверен в наших и как в воду глядел. Когда по радио начались утренние новости, мы всей семьёй сидели вокруг приёмника. «Игра было очень сложная. Решающий матч с родоначальниками хоккея складывался трудно для сборной СССР», – сказал для начала диктор, и отец схватился за голову: продули!

А диктор дальше: 

– По ходу встречи советские хоккеисты проигрывали ноль:один и один:два. Только на 39-й минуте Вячеслав Старшинов сравнял счёт. А в самом начале третьего периода Вениамин Александров вывел команду вперед. В итоге, три:два в пользу сборной Советского Союза!

Мы как заорём во всё горло: «Ура!», «Победа!», «Молодцы!» Рекс разлаялся то ли от испуга, то ли от радости. Плясали вокруг приёмника до тех пор, пока мама не остановила: опоздаете, мол, и на работу, и в школу. Да и в школе мы только об этом и говорили. А когда после уроков шли домой, Славка сказал:

– Я раньше хотел стать футболистом, а теперь решил, что буду только хоккеистом. Буду играть в нападении, как Старшинов. Голы буду забивать! Не веришь?

Ну как я мог не поверить другу?!

Ещё недели две мы и все остальные обсуждали только олимпийские победы. Однако для нас с Сашкой радость внезапно прервалась, потому что наш секрет под названием «Скоро март» неожиданно раскрылся. А ведь нашенский клад с каждым днём всё прирастал. Мы накопили уже несколько рублей и вот-вот собирались идти с ними в магазин за подарками. 

Снег в феврале шёл так редко, что дед Алёха чистил тротуар только метлой. Но однажды непогода к обеду всё-таки разыгралась, подул ветер, потянула позёмка. Снега в дворе намело выше щиколотки. Утром, когда снегопада ещё не было, мы с Сашкой как обычно положили в тайник очередные обеденные деньги и ушли в школу.

После уроков я сидел дома один, выполнял домашнее задание. Мамы не было, она работала во вторую смену. За окнами было темно, еле слышно посвистывала метель. Потом пришли отец с Валеркой, и мы начали разогревать ужин. Но съесть его не успели. Прибежал Сашка, взволнованный и красный как рак, и, ничего не объясняя, срочно позвал нас с отцом к деду. Валерку мы оставили на Рекса и, не одеваясь, торопливо протрусили на дедову половину. Я успел отметить про себя, что дед Алёха постарался – заваленный дневным снегом тротуар был чист.

В кухне у них лампочка не горела, зато большая комната была ярко освещена. В центре её стоял Сашка с низко опущенной головой, его окружили тётя Тая, дядя Женя и дед с бабой Синой. Мы с отцом растерялись от такой картины. Сердце ёкнуло в дрянном предчувствии. Все молчали, а тётя Тая сказала, не предвещающим ничего хорошего, требовательным голосом:

– Семён, вставай в середину рядом с Сашей! А ты, Иван, иди к нам!  

И когда мы выполнили команду, она приказала:

– А теперь, Семён, мы хотим услышать твою версию: откуда взялись эти деньги?

Она указала пальцем на стол, и я только сейчас заметил, что на нём покоится наш раскрытый гаманок. Рядом с ним горкой лежали монеты. От неожиданности, а может быть, от страха у меня закружилась голова и внезапно ноги будто стали ватными, ослабели так, что я едва не упал. Одной рукой успел вцепиться в столешницу, другой ухватился за Сашку, притянув его к себе. Брат придвинулся ко мне, поддерживая за локоть, будто невзначай ткнулся губами в моё ухо и едва слышно прошептал три слова: «Я всё рассказал…».

– Говори же! – призывала тётя Тая. – Вы крали деньги?

– Что? – отец не сразу сообразил, о чём речь. – Так это ворованное?! – и одним движением выдернул ремень из пояса брюк. – Я не позволю! – он даже не закричал, а, показалось мне, заревел не своим голосом и вытянул меня ремнём пониже спины.

Я подпрыгнул от боли, как от ожога, из глаз сами собой побежали слёзы. И чтобы взрослые их не увидели, я закрыл лицо руками. В первый раз в жизни меня стегали ремнём…

– Погоди, Иван! – испуганно закричала тётя Тая. – Наказать их мы успеем. Пусть расскажут правду!

Я, всхлипывая, начал сбивчиво выкладывать. Про журнал «Мурзилка» и выбор подарков к 8 Марта, про гаманок и буфетные деньги, про доску на тротуаре. Голос мой становился всё твёрже, а рассказ всё увереннее. И когда я поднял глаза на Сашку, увидел, что у того на физиономии сияет глупая улыбка, и взрослые переглядываются между собой и тоже улыбаются.

– Тьфу ты, язви вас! – оборвал меня дед Алёха. – Секретчики, кумаха вас задери! А мне-то по секрету не могли сказать, что ли? Я-то шум поднял!

Он развернулся и выбежал на кухню. Следом на ним выскочила и баба Сина.

– Семён, Саша, вы нас простите, – начала тётя Тая, разом приобняв нас обоих. – А я замечаю, Саша вроде как худеть начал… Иван, зря ты погорячился. Они хорошее дело затевали, а мы…

– Сынок, ты меня прости! – у отца было такое лицо, будто теперь он готов заплакать. – Тебе больно?

– Нет, – покачал я головой, мне стало жаль его. – Уже не больно, обидно только…

– Кто бы мог подумать, – бормотал дядя Женя.

Но решение тётя Тая всё-таки вынесла жёсткое:

– Вы, мальчишки, конечно, молодцы. Но деньги мы вам не вернём. Это неправильно, когда дети мамам покупают подарки. Я права, мужчины? – наши отцы неопределённо пожали плечами. – Вы лучше нам с Валентиной что-нибудь своими руками сделайте. Вот нам настоящая память будет.

Я не слышал, как мама ночью пришла с работы. Отец, наверное, всё ей рассказал, и она решила осмотреть место на моём теле, по которому прошёлся ремень. Раздвинув шторы на входе в нашу комнату, чтобы в неё падал свет из кухни, осторожно откинув одеяло, она перевернула меня на живот и погладила, я сквозь сон слышал, как она сердито шептала:

– Иван, как ты мог!

Отец что-то неразборчиво отвечал ей… 

Потом Сашка рассказал мне все подробности случая, погубившего наш прекрасный план. Дед Алёха, придя с работы с конного двора, решил почистить тротуар. Снега навалило много, и он взял свою «снеговую» лопату с широким скребком из фанеры, обитой жестью.

В заветном месте лопата наткнулась на чуть приподнятый край доски, дед приналёг на неё и вывернул расшатавшуюся доску, а под ней – наш клад. Он подивился, принёс кошелёк с деньгами домой и начал расспрашивать домашних. Ни баба Сина, ни тётя Тая, у которой был выходной, ничего не могли понять. Потом с работы пришёл дядя Женя и тоже включился в мозговой штурм. И родилась версия: это дети приворовывают и прячут.

Сашка в этот день задержался в школе, а когда заявился, его допросили по всей строгости. Он понял, что лучше не увиливать, и рассказал правду. Но ему не особо поверили и решили выслушать меня, чтобы сравнить наши слова. Тётя Тая назвала это «очной ставкой». Ну, а мой отец погорячился…

– Ладно уж, – скривился я. – Я с ним полдня не разговаривал, а теперь простил. Что со взрослых взять. Скажи лучше, что будешь дарить маме?

– Не знаю пока, – вздохнул Сашка. – Что-нибудь попробую выстрогать.

Я на 8 Марта нарисовал своей маме картинку. Не буду даже говорить, что на ней было, потому что, как известно, художник я слабоватый.  Хотя мама обрадовалась подарку, он долго красовался у нас в шкафу под стеклом. А Сашка пытался выстрогать рубанком небольшую досточку, на которой можно резать хлеб или что-нибудь ещё. Однако поранил палец и тоже нарисовал картинку. Я так и не увидел, что же на ней было…

***

Полностью читать книгу можно здесь:

https://слово-сочетание.рф/uploads/books/cheremnov-spasti-shakhterov.pdf         

Или здесь:

http://f.kemrsl.ru:8081/iap/DFDL/licenzion/2023/Cheremnov_S.%20I._Spasti%20schachtera.pdf